— Дон Игнасио, тут товарищи — с чисто формальной проверкой.
Главный недовольно покосился: не привратниково это дело — решать, формальной будет проверка или нет.
— Документы, — сказал он.
Но ведь курьер, или бывший курьер, наверняка дал исчерпывающую информацию о его личности и месте работы.
— Я уже сказал, что этот сеньор совершенно благонадежен, — снова послышался голос привратника.
— С сеньорами теперь покончено — уяснил?
Они удивленно озирались, поражаясь масштабам помещения, будто в церковь попали: оглядывали высоченные двери, бросали взгляды в перспективу уходящих вдаль комнат, переводили на высокие потолки с лепниной. Их альпаргаты и заношенные ботинки ступали по паркету, что все еще блестел, хотя с того дня, как в последний раз натерла его уехавшая прислуга, прошли недели. Бывший курьер легонько, демонстрируя узнавание, кивнул Игнасио Абелю и почти склонил голову, как и прежде, когда оставлял на столе перед ним почту и смиренно спрашивал, не будет ли у управляющего иных для него поручений. Второй, судя по всему находившийся в непосредственном подчинении начальника патруля, стащил с головы пилотку с кисточкой, отирая пот, а когда голова его повернулась, глазам Игнасио Абеля предстали буквы ФАИ, выбритые на коротко стриженном затылке. Рядом с троицей милиционеров он и сам ощутил некоторое смущение от собственной квартиры: с неудовольствием, почти со страхом взирал он на гигантские размеры этой передней приемной, в которой, в общем-то, почти никого и никогда не приходилось принимать, на пышные складки гардин, так расточительно спускавшихся до самого пола, на целую галерею комнат, соединенных друг с другом выкрашенными в белый цвет двустворчатыми дверьми с остеклением. Особого рвения в своих поисках эти люди, казалось, не проявляли, и было непохоже, что они спешат найти нечто компрометирующее.
— Ты — стой, где стоишь, — приказал старший привратнику, который и так не выражал никакого намерения пройти дальше передней и, подобно стеснительному гостю, даже не присев, остался разглядывать картины, светильники и свой пистолет, не более полезный, чем связка ключей, пока Игнасио Абель водил милиционеров из комнаты в комнату и открывал им дверцы встроенных шкафов, изумлявших своей глубиной, чьи дальние углы, за висящей на плечиках одеждой, патруль просвечивал фонариками.
— Такая большая квартира — и для тебя одного?
— Я здесь живу не один. Жена с детьми уехала в Сьерру на лето.
— И где они оказались — на нашей стороне или на ихней?
— На их, полагаю.
— Ты не беспокойся, и оглянуться не успеешь: раз — и ты уже с ними. Все пройдет как по маслу.
— Надеюсь.
— Не надейся только, что победа будет за ними.
— Вы сами видели мои членские билеты.
— Профсоюзную корочку в нынешние времена кто угодно себе устроит. А вот отгрохать такущую квартиру — дело другое.
Говорил самый низенький, в круглых очках и чистой рубашке, тот, что курил, зажимая в левой руке сигаретку, не вынимая правой из кармана; остальные только смотрели и молча кивали. Игнасио Абель пытался поймать взгляд бывшего курьера, но так и не смог, что внушало тревогу. Он силился вспомнить его имя, однако имя не вспоминалось. Самым нелепым образом он стеснялся того, что пришедшие увидят беспорядок в кухне, будут смотреть на гору немытых тарелок в раковине. Да, он здесь ел, но посуду не мыл, рассудив, что мыть тарелки нет смысла, пока на полках не кончились чистые. Пахнет в кухне неважно, и в углах, когда случалось заглянуть сюда ночью за стаканом воды и зажечь свет, от неожиданности каменели, шевеля усами, большие рыжие тараканы. Потом все прошли в комнату прислуги, только старший остался на пороге, следя за действиями подчиненных и веля им жестами то поднять матрасы, то открыть приставленный к стене сундук. Игнасио Абель вообще не мог припомнить случая, чтобы раньше хоть раз сюда заглядывал. Когда под потолком зажглась голая лампочка, его поразило, что комната прислуги похожа на пенал: две узкие койки, одна над другой, сундук, застланная газетой полка, окошко с цветастой занавеской, фотографии киноактеров, кнопками приколотые к стене, программки кинофильмов, старая прикроватная тумбочка, которую, по-видимому, много лет назад списали в утиль дон Франсиско де Асис и донья Сесилия, на ней — маленькая медная статуэтка Пресвятой Девы. Его охватило щемящее чувство: скорее стыд, чем угрызения совести; при этом он сознавал, что не почувствовал бы ничего подобного, если б только не страх. Начальник патруля, не говоря ни слова, смотрел и курил. Докурив, бросил окурок, раздавив его ногой на плиточном полу кухни. И тут же закурил следующую, когда Игнасио Абель повел их в свой кабинет; включив свет, хозяин отступил в сторону.
— А эта комната чья?
— Это мой кабинет.
— Похож на кабинет министра.
— Я здесь работаю. Это моя мастерская.
— Вас послушать, так все что угодно — работа.
— А это кто, на снимке? Старые слуги семейства?
— Это мои родители.
— Кто бы мог подумать. Они тоже в Сьерре, с мятежниками? — Они давно умерли.
— А все эти карты? Никак ты по ним следишь, близко ли неприятель?
