В памяти всплывает страх — самый примитивный страх, вновь обретенная боязнь ночи, ужас перед полной опасностей тьмой, еще большей, чем в слушанных в детстве сказках. Мало пойти домой, пока не стемнело, мало закрыть за собой все двери, тщательно проверив щеколды и задвижки, нужно еще свернуться под одеялом клубочком, как малыш-бояка, крепко-накрепко закрыть глаза и заткнуть пальцами уши, как будто стоит что-то страшное увидеть или услышать — и навлечешь на себя беду. Соседи, похоже, пооткрывали окна в комнатах с радиоточками, выкрутив громкость на максимум. Далекие крики; отдельные выстрелы; приближающиеся машины, которые, как тебе кажется, вот-вот остановятся, но все же они проезжают, и звук мотора стихает вдали; открывается дверь в парадную, потом — мощная волна воздуха, когда та захлопнется, эхо шагов и голосов в мраморе вестибюля, затем — на лестнице; звяканье колечек на ремнях ружей и ключей в большой связке привратника. Информация для ночных сторожей и привратников многоквартирных домов: осмотр жилья может производиться исключительно представителями органов правопорядка и милиции, которые по первому требованию обязаны предъявить соответствующие удостоверения. Однажды ночью он видел в глазок, как вооруженные люди выводят соседа из квартиры напротив. Министерство внутренних дел напоминает, что задержания граждан могут осуществляться исключительно сотрудниками полиции, штурмовой гвардии и жандармерии. Сосед вышел из квартиры в пижаме, сопротивления не оказывал. Они с соседом почти не общались, только здоровались при встрече. Тогда в душе его возникло не сочувствие, а облегчение. Спустя пару дней жена соседа надела траур. Мадрид живет своей обычной размеренной жизнью во всех ее проявлениях, бодрость духа мадридцев только крепнет от известий о каждодневных атаках республиканских войск и постоянных поражениях войск мятежников. На безлюдных улицах, откуда исчез транспорт, с наступлением темноты слух ловит шум приближающейся машины издалека. У себя в кабинете, без особой цели, он лениво перебирал архитектурные планы, когда прямо под окном, возле парадной, остановилась машина. Лица, пользующиеся временными трудностями вследствие текущих событий и совершающие насильственные действия с угрозой для жизни или собственности в отношении других лиц, считаются преступниками и подлежат строгому наказанию, предусмотренному законом. Он положил карандаш на широкий лист синьки, снял очки. Удостоверился, что ставни, в строгом соответствии с официальными предписаниями, закрыты плотно, что свет настольной лампы не просачивается на улицу. В обязанности народной милиции и верных правительству граждан входит соблюдение всех предосторожностей, направленных на пресечение трусливой деятельности укрывшихся в городе подрывных элементов, с неимоверной подлостью и коварством осуществляющих действия, направленные на то, чтобы вырвать у трудового народа его победу, героически завоеванную на городских улицах и полях сражения. Он вышел в коридор, ощутив под ногами знакомую вибрацию пола от хлопка входной двери в парадной. Вдруг вспомнилось, что в их доме, по словам привратника, почти не осталось обитаемых квартир. Он остановился посреди помпезной прихожей, в самом ее центре. Шаги могли стихнуть на одном из нижних этажей, они могли дойти до их лестничной площадки и проследовать выше — возможно, милиционеры решили удостовериться, что выполнено предписание о закрытии выходов на террасы и крыши для воспрепятствования стрельбе диверсантов с верхних позиций. Любые вскрики, мольбы, приказы, всхлипы, удары ружейными прикладами мощным эхом отзываются в замкнутом пространстве облицованной мрамором лестницы. Однако на этот раз слышались только шаги, и он с чувством какой-то отстраненности, почти спокойствия, разложил на столике в прихожей партийный билет члена Социалистической партии и профсоюзный билет: оба хорошо заметны рядом с его фотографиями в компании с Фернандо де лос Риосом, президентом Асаньей, доном Хуаном Негрином, его свадебной карточкой в серебряной рамке с Аделой и снимками Мигеля и Литы в день первого причастия. С того места, где он стоял, в коридоре ему хорошо виден образ Иисуса Мединасели под навесом в андалусском стиле и с фонариками на кованой оградке, теперь потушенными. А в детской на стене висит картина с изображением ангела-хранителя — еще один подарок дона Франсиско де Асиса и доньи Сесилии. Он так и не позаботился вынести из дома религиозную атрибутику — не из чувства собственного достоинства, а попросту из лени. Сейчас же прятать ее уже рискованно. В прихожей послышались обычные, без надрыва, голоса. Он узнал голос привратника, позвякивавшего связкой ключей. «Вам не о чем беспокоиться, дон Игнасио. Как бы, чай, хотелось некоторым, кто раньше и поздороваться-то не трудился, иметь среди рабочего люда в нашем квартале такую популярность, как у вас! А ежели понадобится — но нужды в этом, как по мне, и не возникнет, — то я завсегда готов за вас поручиться». Но если под тем или другим предлогом его вознамерятся увезти, привратник и палец о палец не ударит, чтобы отговорить от этого намерения, и даже, что вполне возможно, окажет содействие — неизменно услужливый, фуражка набекрень в стиле нынешних милиционеров, инстинктивно кидающийся открыть перед тобой дверь в надежде на чаевые, кулак поднят к виску и в то же время — масляный полупоклон: «Отлично, товарищи, давно пора вычистить наш дом, доверху набитый всякими ретроградами и мятежниками, впрочем, как и весь квартал». Игнасио Абель стоял перед входной дверью под огромной, укутанной белой льняной простыней люстрой и со странным спокойствием ждал, слушая голоса и пoзвякивание ключей в связке привратника. Он думал, что в дверь станут колотить кулаками и прикладами, однако зазвенел звонок — нетерпеливо, но не слишком настойчиво, так позвонил бы вечно спешащий курьер. Он решил немного выждать, сразу не открывать. Так будет лучше — чтобы те, кто пришел, не подумали, что он стоит под дверью и ждет, будто у него имеется повод полагать, что пришли именно за ним, будто бы он сделал такой вывод, едва утих двигатель в этой редкостной для летнего вечера тишине, когда ниоткуда не слышно ни музыки народных гуляний, ни звуков радио из настежь распахнутых окон, ни разговоров соседей, остановившихся на тротуаре поболтать. С другой стороны, не стоит давать им повод терять терпение — не хватало еще, чтобы они подумали, будто он тянет время, торопясь что-то сжечь или припрятать, намереваясь скрыться, сбежать по черной лестнице на чердак или выбраться на крышу. Открыл он после второго звонка — более длинного и настойчивого, чем первый, и решил, что не будет просить их представиться. Пришедших было трое, не считая привратника, и все вроде как в форме, но какой-то непонятной, все — молодые, с карабинами и пистолетами. Игнасио Абель обвел посетителей быстрым настороженным взглядом, сразу же вычислив главного: вон тот, самый низкорослый, в круглых очках и выглаженной рубашке, а не в линялой майке под комбинезоном; единственный, при ком не карабин, а пистолет; единственный, кто курил, быстро затягиваясь и в перерывах между затяжками опуская и отводя от лица сигарету, чтобы дым не попадал в глаза. В одном из двоих оставшихся было что-то смутно знакомое — какое-то выражение смакования в прикрытых глазах, кисточка пилотки маятником ходит надо лбом, почти у самых глаз. Третьего же Игнасио Абель узнал сразу: широкое обрюзгшее лицо определенно знакомо ему, это лицо человека, которого он часто видел, но кто это, припомнить не удавалось; человек этот молодой, но медлительный и тучный, ходит, почти скользя, не отрывая ног от земли; внезапно он вспомнил, не зная только, к добру ли это или скорее тревожный звоночек: он курьер технического отдела, тот самый, что каждое утро разносил почту, шаркая по полу плоскими ступнями и медленно продвигаясь к его кабинету, на подносе — стопки писем, из которых сам он наметанным взглядом выхватывал голубые конверты Джудит Белый. Итак, пришли они далеко не случайно: они знают, кто я, знают, чей дом собираются обыскать. На лице курьера теперь красовались длинные бакенбарды, на подрагивающих жирных щеках темнела недельная щетина, а второй подбородок, прежде подпираемый воротником синего форменного кителя с галунами, свободно спускался на волосатую грудь, проглядывавшую в круглый вырез майки под расстегнутой — несомненно, по причине жары — гимнастеркой с шевроном пехоты на рукаве. Привратник, остановившись сзади, поприветствовал его, отводя глаза в сторону.
