Игнасио Абель положил руки на плечи пареньку, борясь с искушением обнять, как непременно сделал бы еще совсем недавно, пару лет назад. Сейчас ему, верно, двадцать один, максимум двадцать два года, однако он все такой же пухленький, да и вытянулся не очень. Только в глазах появилось напряжение и тревоги взрослой жизни — с лихорадочным, до глубокой ночи чтением и изнурительными спорами о философии и политике. «Парень-то у меня вышел такой же читатель, как и вы у вашего батюшки, упокой Господь его душу», — говаривал Эутимио. Игнасио Абель припомнил, что парень носит имя его отца, как и собственный его сын, и накатила волна нежности: он — крестный мальчику. Эутимио когда-то просил у него позволения назвать своего сына в честь его отца. Окончательно он признал этого парня, когда тот неловко полез в кабину на место водителя: его кобура зацепилась за ручку дверцы. Это последыш, младшенький из пяти или шести детей Эутимио: в детстве мальчик был слабеньким, и не раз казалось, что он того и гляди умрет — то ли от горячки, то ли от воспаления легких. Водитель тронулся: машина резко скакнула вперед, люди в кузове попадали, кто-то громко захохотал. Наверное, парень разнервничался из-за присутствия Игнасио Абеля — в детстве для него большой и таинственной фигуры, того самого крестного, к которому его изредка водили с визитом в дом с лифтом и мраморной лестницей, казавшейся ребенку огромной, хотя им с отцом так и не пришлось ни подняться по этим ступеням, ни прокатиться на лифте, поскольку они всегда поднимались по узкой черной лестнице; это был тот далекий покровитель, который присылал ему на именины игрушки и книжки; тот, кто приложил руку к тому, чтобы подросшего мальчика не отдали в подмастерья на стройку, как его старших братьев, чтобы он смог окончить старшую школу (то ли крестный как-то выговорил у священников бесплатное обучение для него в монастырской школе, то ли попросту, никому ничего не говоря, его оплачивал). Дверь им обычно открывала служанка, которая окидывала посетителей презрительным взглядом и провожала в комнату с окном во внутренний двор. Ждали они молча, в полутьме: отец, устроившись на одном стуле, с прямой, как палка, спиной, мучаясь в тесных сапогах, надеваемых по особым случаям (эти скрипевшие при ходьбе сапоги жали ноги), а сын — на другом, таком высоком, что мальчик едва доставал до пола, вытянув носочки. Наконец в комнату входила женщина в белом фартуке, и мальчик думал, что это и есть сеньора, и тянулся было сползти на пол, зажимая в руке кепку, но выяснялось, что это была всего лишь другая служанка. Мигелю и теперь, как в детстве, было нелегко выдерживать взгляд крестного и говорить с ним естественно и свободно. «Скажи спасибо дону Игнасио. Громче говори, а то голос-то у тебя чего-то из груди нейдет». Машину парень вел, внимательно вглядываясь в дорогу, подавшись вперед, то и дело поправляя очки, съезжавшие при каждом подскоке: понимая, что Игнасио Абель наблюдает за ним, он явно боялся показаться неумехой или допустить оплошность. Прежний ребенок сделался мужчиной: легкая тень на подбородке, пистолет на поясе, своя отдельная, незнакомая ему жизнь — такая же непостижимая, как и убеждения Мигеля, как и его идеология. Абелю нравилось произносить это имя вслух — Мигель. «Так звали моего отца, умершего уже столько лет назад, так зовут моего сына, и я не знаю, увижу ли его хоть когда-нибудь, а если увижу, то не пройдет ли непоправимо много времени и это время, уведя его из детства, не отдалит ли его от меня еще более необратимо, чем выросшее между нами пространство?»
— Ваш Мигелито, наверное, совсем уж большой.
— Скоро двенадцать стукнет.
— Ничего себе! Я помню, вы привозили их обоих, и его, и дочку, в Университетский городок, а мой отец знал об этом всегда загодя и тоже брал меня на стройку, чтоб я за ними присмотрел, поиграл. Как же они ссорились! Цапались, как кошка с собакой.
— Твой отец тоже за мной присматривал, когда в бригаде моего отца работал.
Проехав Толедский мост, они ползли вверх по пыльному склону холма Карабанчель. Заметив красный флажок Пятого полка, плещущий возле кабины, милиционеры на блокпосте отошли в сторону, уступая им дорогу и подняв в знак приветствия кулаки. По обеим сторонам дороги какие-то кучки мужчин с ленцой копали окопы или даже траншеи. С цигарками во рту, в съехавших на затылок пилотках они выглядели не привыкшими к грубой физической работе горожанами. В памяти всплыли появившиеся на мадридских улицах плакаты с красными буквами и огромный транспарант, который целиком покрывал один из фасадов на площади Пуэрта-дель-Соль: УКРЕПЛЯЙТЕ МАДРИД!
— А это правда, что ваш отец был одним из основателей Социалистической партии?
— Не думаю, что это так в прямом смысле слова. Верно то, что в партию он вступил совсем молодым, да и в профсоюз тоже. И что Пабло Иглесиас очень его любил. Однажды даже сделал ему небольшой заказ для своего дома.
— Отец рассказывал, что тот присутствовал на похоронах вашего батюшки. Вы это помните?
