Милиционеры в кузове все так же стучали в окно и прижимали к нему лица — чрезвычайно серьезные, искаженные паникой. Но двигатель заглох, и у Мигеля Гомеса никак не получалось его завести: он снова и снова поворачивал в замке зажигания ключ, скользкий в потных пальцах. Парень оказался настолько не в себе, что ноги ходили у него ходуном, и он не имел ни малейшего понятия, куда давит его ступня — на педаль тормоза или газа. Теперь уже был слышен протяжный свист гаубиц, после которого спустя секунду-другую земля на подступающих к дороге полях взлетала фонтанчиками лавы внезапно проснувшихся вулканов. В дыму мелькали лица милиционеров, которые улепетывали беспорядочно, гуртом, бросив оружие, чтобы было легче бежать, а рядом с ними — старики-крестьяне, женщины с младенцами на руках, животные, навьюченные непосильной ношей: матрасами и даже кроватями, пирамидами мешков и чемоданов, стульями и швейными машинками… Все ближе к ним — круглые от ужаса огромные глаза мулов, разинутые рты и пасти, которые жаждут воздуха, а глотают ядовитый дым, все ближе — налетающие друг на друга тела, а там, далеко, в самом конце дороги, возле рядка деревьев краснеют всполохи и вырастают в небо столбы дыма. Сияние утра сменилось затмением. Мотор, дернувшись, наконец-то завелся, но вместо того, чтобы сдать назад, Мигель Гомес нажал на газ и поехал вперед — мимо горящего автобуса и дальше, прямо на затор из машин и милиционеров, из спасающихся бегством животных и крестьян. Застывший на обочине армейский офицер — ноги расставлены на ширину плеч, каблуки сапог тонут в пыли, голова непокрыта — размахивал руками и что-то кричал, потряхивая пистолетом, угрожая бегущим милиционерам оружием, а те старались держаться от него подальше и сойти с дороги, чтобы припустить еще быстрее. Они бросали не только оружие: некоторые роняли старые французские каски времен Великой войны, отшвыривали от себя фляги и ленты с патронами. Бежали, перескакивая через трупы и лопнувшие чемоданы, через вещи, брошенные другими беглецами, неслись по высохшим бороздам распаханного поля и падали на землю, прикрывая руками затылок всякий раз, когда поблизости слышался свист снаряда. Мы точно кого-нибудь задавим и даже этого не заметим; бегущие люди, в отчаянии, кто как сможет, станут цепляться за борта машины, и кончится это тем, что ее просто перевернут, тогда нам отсюда не выбраться; с минуты на минуту враг, пока еще невидимый за теми деревьями, нас настигнет, а мы, впав в ступор, будем просто стоять и смотреть, как скачут на нас всадники, те самые марокканские наемники, что поднимают сабли наголо и в опьянении бешеного галопа с визгом несутся навстречу жестокой сече или собственной смерти; увидим легионеров, которые так лихо умеют ходить в штыковые атаки или устраиваются с пулеметом на пригорке и без особого труда косят очередями обезумевших от страха милиционеров, которые и знать не знают, что такое война, воображая, что война — это что-то вроде мадридских парадов, когда они беспрепятственно маршируют с винтовкой на плече и кулаком у виска, топая по брусчатой мостовой не звонкими каблуками сапог, а пятками в альпаргатах. Игнасио Абель бездумно присутствовал при мелькании собственных мыслей, улавливал обрывки тех перемежающихся перед его глазами образов, что погружали его в ощущение нереальности, отменяя страх и замораживая время. Рядом с ним, распространяя резкий запах пота, а может, и мочи — в общем, запах недостатка гигиены, Мигель Гомес вел машину, яростно крутя баранку, выворачивая ее то в одну, то в другую сторону, разгоняясь и тормозя, отирая пот со лба и убирая его от глаз толстыми пальцами, залезавшими под стекла очков. Прямо на них летит повозка: мул, впряженный в нее, понес, из крестьянской телеги во все стороны разлетаются чемоданы и старая мебель, мулом никто не правит, за ней с громким лаем несется стая разъяренных собак, что кидаются под колеса и копыта. Мы перевернемся — тогда нам точно отсюда не выбраться. Между деревьями показались силуэты всадников, от которых в ужасе стайками разбегаются милиционеры. Никто ими не командует, никто не научил их защищаться и правильно отступать, многие из них, наверное, и стрелять-то не умеют — не нашлось ни времени их обучать, ни оружия и боеприпасов в достаточном количестве, им лишь набили головы словами и гимнами, а потом посадили в грузовик, и теперь те, кого еще не скосило пулеметной очередью и кто не остолбенел от ужаса, бегут по полю, слыша за спиной стук конских копыт, свист снарядов гаубицы, шквал картечи, которая взрывает землю, сотрясает и разносит в труху ветки деревьев.
— Вправо! — услышал он вдруг собственный крик, и его рука схватилась за руль, резко его вывернув. — Газуй, не тормози!
