— Кто, Пабло Иглесиас? Твой отец слегка преувеличивает. Нет, Иглесиас просто написал матери письмо, и один товарищ, из профсоюза, зачитал его над могилой на кладбище. Людей тогда было — на всю улицу Толедо: строительные рабочие Мадрида, делегации по разным специальностям, руководители ВСТ. Соседки вовсю шушукались по повод у того, что похороны были гражданскими. Мать моя всю жизнь была верующей, но когда к ней пришел священник прихода Сан-Исидро, она только поблагодарила и сказала, что на похороны оставаться ему не стоит: сама она обязательно придет в церковь помолиться, но мужа своего похоронит согласно его воле.
Разговор затих, оба молча смотрели на прямую, как стрела, дорогу, на плоский иссохший пейзаж, утомленные гулом мотора и тряской на колдобинах. Обширные, пустые, безлюдные пространства придавили ощущением вневременности, отменившей судорожное, в конвульсиях, настоящее и войны, и Мадрида. Они проезжали хозяйства с большими скотными дворами, ехали вдоль огромных полей сжатой пшеницы и участков под паром, куда пока еще не пришла пора осенних работ. На невысокой беленой кладбищенской ограде яркими красными мазками пламенела на солнце надпись: ДА СДРАСТВУЕТ РОСИЯ ОБП. У съезда на грунтовую дорогу, ведущую, должно быть, к незаметной с шоссе деревне, расположился контрольно-пропускной пункт с охраной: пара крестьян в соломенных шляпах с охотничьими ружьями в руках и театрально, крест-накрест, опоясанных патронными лентами. Поперек дороги они поставили телегу, а по обеим сторонам от нее двумя пугалами высились распятие — Христос с длинной шевелюрой натуральных волос, развеваемых ветром, — и статуя Богоматери в пышных барочных юбках, с хрустальными слезками и серебряным сердцем, издалека сверкавшими в ярких солнечных лучах. Однако ощущение, что они в пустыне, продлилось недолго: со страшным шумом клаксонов, криками и выстрелами в воздух их обогнали битком набитые ополченцами грузовик и рейсовый автобус, направлявшиеся в Толедо, оставив за собой густое облако пыли. Вскоре они сами обошли едва ползущую колонну старых военных машин: легковушек с матрасами на крыше кабины и фургонов с какой-то нелепой самодельной броней. «Ну, к тому времени, когда эти до Толедо доберутся, Алькасар уж точно падет, — сказал Мигель Гомес, даже не улыбнувшись собственной иронии, — от скуки». Пока они молчали, между ними росла отчужденность — результат разницы в возрасте и предубеждений по части политики; следствие тревоги Мигеля по поводу своего положения, его естественного порыва выразить благодарность и в то же время чувства досады по отношению к тому, кто оплатил его обучение и даже запросто мог бы помочь ему в карьере, если б он сам того захотел, если бы его нежелание продолжать быть благодарным, признавая тем самым свою обидную подчиненность, не взяло когда-то верх над не слишком яркими талантами и стремлением выбиться в люди. Но ему и так вовек не избавиться от своего неоплатного долга: занимаясь по ночам, он стал-таки чертежником и без особых затруднений и без чьей бы то ни было помощи сдал выпускные экзамены; однако места в техническом отделе при канале Лосойа, несмотря на блестящий диплом, ему было бы ни в жизнь не видать, если б не скромное вмешательство крестного, с визитом к которому парень уже много лет не ходил, да и вовсе его не видел. Уладить дело взялся отец «Если сынки тех, кто у руля, устраиваются по знакомству. то почему бы и нам не попросить дона Игнасио немного тебе подсобить, раз уж у тебя одного заслуг больше, чем у этих всех, вместе взятых?» Теперь Мигель терзался страхом, как бы дон Игнасио Абель не подумал, что он, спасаясь от фронта, укрылся в кабинетах Совета по возвращению художественного наследия; не подумал бы, как думают многие, что портупея и кобура на поясе только прикрывают теплое тыловое местечко.
— Меня бы на фронт отпустили, — сказал он, презрительно кивнув в сторону оставшейся позади колонны.
— Ты же не виноват, что у тебя плохое зрение, — отозвался Игнасио Абель. — Хотя отец твой в этом отношении всегда грешил на твое чрезмерное пристрастие к чтению.
— У меня еще и плоскостопие, — тихо прибавил Мигель Гомес не столько со смирением, сколько с горькой насмешкой над самим собой; крепко ухватившись за руль, он огибал голый известняковый холм, изъеденный ветрами.
