Конец того дня он почти не помнит, осталось только впечатление нереальности, в которую, казалось, погрузилось перед его отъездом все — все действия, которые, будучи совершены, немедленно уходят в прошлое, на склад сделанного в последний раз. Ему хотелось вообще позабыть о пустоте дома, неимоверно разросшейся в ту последнюю ночь, в часы, приближавшие его отъезд, хотелось позабыть о тусклом свете — напряжение в сети сильно упало из-за не устраненных после недавней бомбардировки аварий, — позабыть о неприятном послевкусии коньяка, выпитого для успокоения нервов, однако его неприятный след оставался во рту и тогда, когда он, одетый, вытянулся на постели: закрытый чемодан уже стоит на полу, а проверенные в последний раз документы сложены в папку и лежат на тумбочке. Он скинул ботинки, выключил свет и закрыл глаза, пообещав самому себе просто полежать, провести несколько минут в полном покое, однако не заметил, как провалился в сон. Проснулся в ужасе: казалось, что уже очень поздно, что он проспал и, когда сможет наконец-то появиться на вокзале, грузовика там уже не застанет. Однако стрелки часов на тумбочке показали, что прошло всего несколько минут. Какой-то голос звал его в кромешной темноте — в конце коридора, по ту сторону входной двери, надежно запертой изнутри на оба замка и задвижку. Чья-то рука стучала в дверь — потихоньку, не слишком громко, стремясь привлечь его внимание, но не перепугать жильцов, и голос тихо повторял его имя, произнося его в щель между дверным полотном и рамой, и кто-то громко дышал, вновь и вновь произнося его имя, словно надеясь, что одного звука будет достаточно, чтобы сломить сопротивление дубового полотна, превзойти его толщину и тяжесть, преодолеть надежность стальной задвижки и вошедших в пазы язычков замков. «Игнасио, — звал голос, — Игнасио, открой мне». На этот раз разбудили его не свирепые удары и не громкие шаги на лестнице, не мотор автомобиля, остановившегося на улице в предрассветной тишине, не фары, что острыми ножами света пронзают сквозь закрытые ставни темную комнату. Голос был вязкий, неотступный, знакомый: он узнал его почти сразу, как только полностью проснулся. Сел на кровати, спустил ноги на пол — на несколько секунд воцарилась полная тишина, будто голос ему приснился. Какое-то время он сидел и ждал, ждал напряженно, с прямой спиной, положив руки на колени и страстно мечтая о том, что больше не услышит зовущего его голоса, что не повторится стук в дверь. Если б не стояла мертвая тишина, голос Виктора так отчетливо не доходил бы из-за закрытых дверей, сквозь стены пустых комнат. Стараясь не шуметь, он поднялся на ноги и не стал зажигать ночник, опасаясь, что щелчок выключателя его выдаст. И очень осторожно пошел вперед: шаг одной ногой, потом второй, и еще шаг, останавливаясь после каждого движения, в кромешной тьме, перемещаясь из комнаты в комнату, ориентируясь только на светлые пятна укутанной в простыни мебели. Прежде чем добраться до прихожей — тихо и незаметно, словно скользя в паре миллиметров над полом, — он застыл, вновь услышав голос. И узнал его — точно он, ни капли сомнения, — уловив знакомое нетерпение, смешанную со страхом злобу, хриплую шершавость, как у того, кто давно не говорил в полный голос и, возможно, давно не пил, у кого жар, кто ранен. «Игнасио, ради самого тебе дорогого, открой мне, я знаю, что ты там, мне слышно, как ты дышишь». Но этого не могло быть: Виктор не мог его слышать, ведь он и сам едва замечал беззвучное движение воздуха через нос: стоял не шевелясь и так тихо, что ощущал биение пульса в висках, равно как и толчки крови в сердце. «Игнасио, меня преследуют, укрыться мне негде, впусти меня, я уйду до рассвета — обещаю тебе. Никто не видел, как я вошел. Я тебе не поврежу, Игнасио, никто не видел, как я входил, никто не увидит, как я выйду, ради всего святого». Он протянул руку, коснулся двери. С величайшей осторожностью приподнял тонкую металлическую крышечку глазка, немедленно прилипшую к пальцу. Осторожно, как будто его можно было увидеть с той стороны двери, заглянул в глазок. Но ничего не увидел. На площадке было совершенно темно. Лампочка перегорела давным-давно, привратник ее не менял. Однако Виктор в любом случае не решился бы включить свет. Слух улавливал прикосновение к двери тела, учащенное дыхание, шевеление языка в пересохшем рту, где не осталось слюны. Ладонь плашмя шлепала по двери — удары выходили настойчивые и в то же время крайне осторожные. Тяжелое дыхание прерывалось, когда голос начинал говорить, повторяя его имя: «Игнасио, Игнасио, бога ради, открой мне: не спрячешь меня — просто убьешь, я знаю, что ты там, я тебя слышу, как ни старайся, я видел, как ты входил, и знаю, что ты никуда не ушел». Теперь он сжал руку в кулак и стучал костяшками, второй рукой поворачивая бронзовую дверную ручку, как будто проверяя, не откроется ли от этого замок, не отворится ли дверь, позволив ему проскользнуть в безопасное пространство за ней так же незаметно, как просачивался туда его голос. Потом он перестал стучать и затих. Шагов не слышно, но можно было надеяться, что Виктор ушел. За стеклом глазка — ничего, кроме вогнутой тьмы. Но Виктор все еще был там: он всего лишь прислонился спиной к двери и медленно сполз на пол. А если он так и не уйдет, если потеряет сознание, если останется здесь так надолго, что, когда Игнасио Абель сможет наконец выйти, грузовик уже уедет, и тогда уж не добраться ему до Валенсии? Виктор может быть ранен, может истекать кровью. Возможно, он не спал много ночей подряд, меняя свои убежища, а теперь заснул на полу, прямо под дверью. Однако голос зазвучал вновь: еще ближе, еще более хриплый, губы прижаты к тонюсенькой щелочке в дверном полотне. «Игнасио, клянусь тебе: я никого не убил, не причинил вреда никому из ваших. Игнасио, открой. Что подумают твои дети, когда узнают, когда поймут, что ты позволил убить меня?» Ему казалось, что он чуть ли не ощущает на своем лице дыхание Виктора, что другое тело прильнуло к его собственному, что он улавливает едкий смрад страха в этом дыхании, чувствует запах грязного белья, которое тот, судя по всему, не менял много дней подряд. Ждал звука шагов, но их не слышал. На запястье тикала секундная стрелка. Где-то в доме вдруг открылась и сразу же затворилась дверь: в замке повернулся ключ, потом, после звучного хлопка тяжелой двери, вошли в пазы язычки. Не двигаясь, ощущая холод на лице, холод в ногах, он вдруг понял, что теперь голос звучит с какого-то удаления, с расстояния, возможно, всего в несколько сантиметров, но уже из другого мира, будто из царства мертвых. «Будь ты проклят, Игнасио. Будь ты проклят. У тебя никогда не было сердца. И смелости — ни чтобы быть красным, ни чтобы быть мужчиной. И не думай — я знаю, что ты меня слышишь, Игнасио».
