Игнасио Абель вышел из министерства; резкий ветер с дождем хлестал по лицу, пока он раскрывал зонт. Лежа на постели, он вспоминает ощущение мельчайших холодных капелек на щеках, микроскопических льдинок того октябрьского утра, так похожего на декабрьское. Вспоминал фигуру Негрина и как тот повернулся спиной, возвращаясь в свой кабинет, и вдруг ему подумалось, что и в нем, быть может, прогрессирует одна из форм безумия. Дождевая вода струилась по высоким серым фасадам улицы Алькала, напитывая влагой толстую корку наклеенных друг на друга изодранных плакатов с отслоенными кусками и размякшей в кашу бумагой, размывая большие красные буквы лозунгов вместе с фигурами героических ополченцев и их сапогами, давящими свастики, митры епископов, цилиндры буржуев, бюсты офицеров с медалями, а также рвущих цепи рабочих, которые шагают к фантастическому горизонту с щетиной фабричных труб. Боевой дух борцов за свободу с непревзойденным упорством удерживает военную кампанию на высшей точке, шаг за шагом отвоевывая у противника ту часть Испании, которая наводнена ордами фашистов, агрессоров и предателей законного правительства, надругавшихся над волей народа. В том месте, где улица Алькала вливается в Пуэрта-дель-Соль, зияет продолговатая воронка от бомбы, по краям которой змеями изгибаются рваные куски трамвайных рельсов. Держа над головой зонтик, фармацевт из соседней аптеки, зажав нос платком, смотрит вниз, внимательно разглядывая поток канализационных вод, который бьет из поврежденной трубы, растекаясь зловонным прудом. Рабочие-трамвайщики в каждом районе города формируют стальной батальон, готовясь встать на оборону Мадрида, и эти батальоны станут той катапультой, что окончательно вышвырнет фашистскую гидру. На площади Пуэрта-дель-Соль уличные торговцы, чистильщики ботинок и вечные праздношатающиеся укрылись от дождя под тентами лавок и в парадных жилых домов. На балконах Министерства внутренних дел знамена Республики сникли мокрым тряпьем. В самом начале улицы Ареналь, поперек, с балкона на балкон, растянут транспарант с обилием восклицательных знаков и заглавных букв: ОНИ НЕ ПРОЙДУТ! УМРЕМ, НО НЕ ОТСТУПИМ! Город стал хмурым, зимним; плохо одетые люди с поникшими головами бредут, прижимаясь к стенам; у входа в угольную лавку выстроилась очередь женщин с шалями на головах и корзинами в руках; этим утром весь Мадрид пропах мокрой сажей и буржуйками на дешевом угле, вареным горохом с капустой и теплыми испарениями из туннелей метро. В пламенной речи, звенящей энтузиазмом и безграничной приверженностью идее республики, мэр Мадрида дон Педро Рико выражает неколебимую уверенность, что трудящиеся столицы Испании сумеют защитить свою свободу и раздавить гидру фашизма. Трамваи огибают углы площади с потрескиванием и стоном одряхлевших механизмов, дрожа расхлябанной деревянной обшивкой и дребезжа разбитыми окнами. Борцы за Республику в максимально короткие сроки получили все необходимое, чтобы надлежащим образом противостоять трудностям грядущей зимы. Прячась от дождя, он зашел в полупустое кафе: выждать, пока поутихнут потоки воды за запотевшими стеклами. Запах опилок вызвал в его памяти другое кафе, не менее сумрачное, в такой же утренний час, однако несколькими месяцами ранее: вспомнилась Джудит Белый, не поднимавшая головы, пока он к ней приближался, и так и не взглянувшая на него, когда он стоял уже прямо перед ней; вспомнилось ее лицо, такое желанное, но внезапно обернувшееся лицом незнакомой женщины. Документ, только что подписанный Негрином, ни в коем случае нельзя намочить. От этого листа бумаги — официального бланка министерства с еще не просохшей чернильной подписью, которая запросто расплывется от пары капелек воды, — зависит его будущее, вся оставшаяся жизнь. Как о тайном сокровище думал он обо всех бумагах, что лежат в ящике его письменного стола, в том самом ящике, который он закрывал на ключ, пряча от чужих глаз письма Джудит; о тех бумагах, с которыми не расставался во время своего долгого путешествия и которые был вынужден столько раз предъявлять, которые, одна за другой, добывались путем изнурительных хождений и ожиданий, вырастающих до масштабов пытки: в очередях перед дверями посольств, сначала — Соединенных Штатов, потом — Франции, среди людей, с превеликим трудом сдерживающих нетерпение и не умевших скрывать страх, людей, которые пытались замаскировать свой очевидно буржуазный статус, надевая по возможности самую поношенную и невзрачную одежду; в ходе различных собеседований, тщательных и неспешных проверок каждого принесенного им документа, каждой печати и подписи, каждого письма. Чтобы запросить французскую транзитную визу, требовалось предъявить визу американскую и билет на морской лайнер, а также справку о платежеспособности. Письма с приглашением Бертон-колледжа, необходимого для подачи на американскую визу, пришлось ждать несколько месяцев: оно могло затеряться в хаосе первых дней на центральной сортировочной почтамта; могло задержаться по той причине, что почтальон ушел ополченцем на фронт, а заменить его было некем. Персонал посольств большей частью покинул страну, оставались считаные служащие: раздраженные, заваленные ходатайствами на визу, хамоватые в обращении с растущей с каждым днем толпой просителей, которые каждый день с самого раннего утра приходили к посольству и часами стояли у закрытых дверей, каждый — со своей папкой или портфелем документов, крепко прижатым к груди, каждый — с мучительным желанием бежать; среди них попадались и люди, настолько обуянные страхом, что они стремились найти в посольствах убежище, выдумав себе другое гражданство; и вся очередь отводила в сторону взгляд, когда проносился мимо автомобиль, ощетинившийся стволами, или грузовик с милиционерами. Он мог бы гораздо раньше обратиться к Негрину за помощью, но не решался: из-за стеснительности, стыдясь своего отъезда и не желая нагружать Негрина своими проблемами теперь, когда тот стал министром. Он уже в лицо узнавал и завсегдатаев этих очередей, и служащих контор: в коридоре французского консульства однажды ему повстречался один архитектор, известный ему как сторонник правых взглядов, но ни один из них не поздоровался; некая русская дама в туфлях со сломанными каблуками каждый раз при встрече показывала ему свой донельзя потрепанный дореволюционный паспорт и писанный кириллицей диплом, выданный, по ее словам, Императорской консерваторией в Москве. В Нью-Йорке, в Джульярдской школе, ее ждет контракт преподавателя по классу фортепиано. Не может ли он — судя по всему, настоящий кабальеро — помочь ей небольшой суммой: все необходимые для эмиграции документы у нее готовы, и теперь единственное, чего не хватает, так это денег на билет третьего класса на трансатлантический лайнер?
