— Однажды я провез вас на машине по стройплощадке Университетского городка, с инспекцией. Второй раз мы встретились в «Ритце», на ужине по случаю инаугурации здания философско-филологического факультета.
— С Негрином, верно? Вы вдвоем очень старались убедить меня тогда в том, что великолепные сосняки Монклоа и вправду стоило извести под корень.
Глаза у Асаньи светло-серые, водянистые. Он вытянул правую руку (сигарета по-прежнему в левой) и неподвижно держал на весу, пока Игнасио Абель ее пожимал. Ладонь президента оказалась мягкой, но даже более ледяной, чем у Морено Вильи. Вблизи этот человек выглядел гораздо старше, чем всего несколько месяцев назад, и казался не слишком опрятным: с россыпью перхоти и белыми волосками на широких лацканах черного траурного пиджака, заношенного до блеска. Какая-то сонливость и безмерная усталость размывали его черты, эту бесцветную, с маслянистой бледностью кожу.
— Как там продвигается Университетский городок? Вы хоть достроили тот факультет, закладку которого мы с такой помпой отпраздновали более трех лет назад?
— Боюсь, что на данный момент все работы приостановлены, дон Мануэль.
— Какая изящная манера выражаться! И Негрин, и архитектор Лопес Отеро, да и министр народного просвещения — все в один голос уверяли, что к октябрю этого года повезут меня открывать готовый объект. Правда, это было еще до забастовки строителей и до того, как это все началось.
— Доктор Негрин всегда был большим оптимистом.
— Полагаю, на данный момент он обнаружил уже достаточно резонов, чтобы про оптимизм позабыть. Хотя сам я ему этого говорить бы не стал. Кстати, он тоже ко мне никогда не заходит. Занят, по-видимому, чрезвычайно, теперь-то, став министром…
— Сеньор Абель отправляется завтра в путь, едет в Соединенные Штаты. Вот, зашел проститься со мной, а заодно засвидетельствовать свое почтение вам.
Асанья взглянул на Абеля светлыми водянистыми глазами из-под очков, губы его сложились в легкую саркастическую усмешку.
— В одну из тех служебных командировок, которые мы оплачиваем, чтобы наши самые именитые интеллектуалы без зазрения совести смогли, по возможности срочно, покинуть Испанию? Но стоит им пройти границу и почувствовать себя в безопасности, как они тут же начинают поносить Республику.
— Сеньор Абель получил заказ на строительство здания в одном из американских университетов, — сказал Морено Вилья, словно на ходу сочиняя оправдание. — Будет проектировать и строить большую библиотеку.
Асанья глядел на обоих, но будто бы уже их не видел или же не верил тому, что ему говорили, не доверял словам. Ноготь указательного пальца на его левой руке пожелтел от никотина; на подушечке указательного пальца правой темнело чернильное пятно.
— Если вы полагаете, что я могу сделать хоть что-то полезное, когда окажусь там, проинформировать по меньшей мере о том, что происходит в Испании…
Взгляд президента уперся в Абеля: твердый, но отсутствующий, взгляд из-под тяжелых век, подчеркивающих выражение усталости, обиды, опасливой недоверчивости.
— Никто ничего не может сделать. Мы сами — наши злейшие враги. Желаю вам доброго пути.
Он слегка склонил голову и, не пожав никому руки, вернулся в свой кабинет — к тетради, в которой мелким правильным почерком что-то писал в свете настольной лампы даже днем — в том искусственном полумраке, в который ему нравилось погружаться, словно в укрытие.
