— Смотрю на тебя и не могу поверить, что ты здесь.
— Я скоро уеду.
— Тогда зачем ты приехала?
— Я ехала мимо, мне было почти по дороге. Небольшой крюк.
— Могла бы остаться на ночь. Комнат тут предостаточно.
— А что подумают твои коллеги, если увидят, как я выхожу отсюда утром? Ты же знаешь, как бывает в этих маленьких мирках. В Уэллсли то же самое. Все всё обо всех знают и всем перемывают косточки. Как в том романе Гальдоса, но только с преподавателями.
— Тогда не нужно было приезжать.
— Я поеду дальше, вот только поем и передохну немного. И часа через два буду уже в Нью-Йорке.
— Тебе не нужно на занятия?
— Я уже ушла.
— Но я думал, что тебя только что взяли на работу.
— Фил ван Дорен по-прежнему обо всем тебя информирует. — Это правда, что ты работаешь с Салинасом?
— Работала. Знаю, что тебе он не слишком симпатичен, но он напоминает мне тебя.
— К нему скоро приедут жена и дети?
— Он не знает. Как не знает, продлят ли ему контракт в следующем году. Он страдает, когда ему не приходят письма и новости из Испании, и страдает еще сильнее, когда они приходят. В таких местах очень просто оказаться в изоляции.
— Я приехал только вчера, а кажется, что провел здесь уже бездну времени.
— Бедный профессор Салинас говорит, что сильно скучает по Мадриду. При первой возможности выбирается на выходные в Нью-Йорк. Но самое трудное для него, как он говорит, — это привыкнуть обедать без вина…
— Он надеется вернуться в Испанию?
— А ты? Ты уехал оттуда не так давно. И лучше его знаешь о ситуации.
— Я читаю здешние газеты, слушаю радио — кажется, все сходятся на том, что Франко{151} того и гляди войдет в Мадрид.
— Пока не вошел. А при некотором везении не войдет никогда.
— Тебе-то откуда знать? С чего такая уверенность?
— Просто я знаю, что ни газетам, ни радиостанциям в Америке верить нельзя. Все они принадлежат большим корпорациям, чьи владельцы с первого же дня поддержали Франко, как и католическая церковь.
— На тебя не похоже. Ты говоришь как на митинге, который был на днях в Нью-Йорке.
— Ты там был? В субботу? На Юнион-сквер?
— Я там каждой женщине заглянул в лицо, надеялся тебя встретить.
— Вот уж тебя-то там встретить я точно не ожидала.
— А я все время надеялся встретить тебя — с того дня, когда ты ушла из кафе.
— Это было так трогательно: столько людей, вся площадь полна, люди даже забирались на деревья и на статую Джорджа Вашингтона. Я смотрела на флаг Республики, слушала «Гимн Риего», «Интернационал» и все время плакала.
— Намерения благие, вот только нам никто не поможет. На нас смотрят как на чумных или прокаженных. В одном парижском отеле мне не захотели дать номер, увидев мой испанский паспорт. Видно, думали, что я им блох в постель напущу. Мнение цивилизованных стран сводится, очевидно, к тому, что нас следует предоставить самим себе: чтобы мы продолжали убивать друг дружку, пока не устанем. Смотрят на нас глазами туристов, что с удовольствием пойдут на бой быков, готовые восторгаться или ужасаться, упиваться всем этим ужасом, дабы почувствовать себя более цивилизованными, чем мы. И нельзя сказать, что они не так уж и неправы, имея в виду то зрелище, что мы предлагаем.
— Зачем ты так говоришь? Военные и фалангисты подняли против Республики мятеж. И не разгромили их по сей день только потому, что помогают им Муссолини и Гитлер.
— Ты снова говоришь, словно с трибуны митинга.
— А разве это не правда?
— Правда настолько сложна, что слушать ее никому не захочется.
— Если ты знаешь, расскажи мне.
— Я, наверное, уехал как раз затем, чтобы ее не видеть.
— Не думаю, что ты бы мог жить, закрыв глаза.
— А почему нет? Большинство так и поступает, и ничего. Не говоря уж о тех, кто за пределами Испании: они, в конце концов, могут вообще ничего не знать о войне или прочтут о ней в газете и обратят на это не больше внимания, чем на заметку о футболе. Даже в Мадриде у меня немало знакомых, которые умудряются не знать о том, что происходит, или, по крайней мере, делают вид, что не знают. Прекрасно живут, как и жили: хочешь верь, хочешь нет. Перенимают новую моду, переходят на новый язык. Да и я, впрочем, тоже бы приспособился, если б остался. По крайней мере, если б мне так повезло, что меня не убили бы.
— За что бы тебя могли убить?
— Да за что угодно. Из простого каприза, по ошибке или просто так, по чистой случайности. Убить безоружного мирного человека — самое плевое на свете дело. Ты даже не представляешь себе, насколько это легко. Да и никто об этом не имеет представления, если своими глазами не видел. Это как свечку задуть. Если, конечно, палач не совсем криворукий, или не разнервничается в самый ответственный момент, или вдруг с винтовкой обращаться не умеет. В этом случае дело может затянуться до бесконечности. Как на корриде, ежели эти мяс ники недостаточно ловко владеют шпагой или кинжалом.
— Здешние газеты печатают жуткие враки о том, что происходит в Мадриде.
— Некоторые из них правда. Из самых жутких.
— Самые ужасные преступления совершают другие. Это они начали. На них и вина.
— На них их вина, а на нас — наша.
— Разум и справедливость на вашей стороне.
