— Как будто я призрак. Или громко чавкаю.
— Я смотрю на тебя, потому что не могу наглядеться. Потому что скучал по тебе так, что не могу поверить собственным глазам, что ты здесь, прямо передо мной.
— А я совсем не уверена, что ты видишь меня, когда на меня смотришь. И почти никогда не была в этом уверена, даже в самом начале. Ты всегда смотрел на меня очень пристально, но мне казалось, что ты где-то далеко, что ты в каком-то своем мире и думаешь, наверное, о работе или о том, что у сына или дочки поднялась температура, или о своей жене, или о тех сказках, которые станешь рассказывать, вернувшись домой, или мучаешься угрызениями совести оттого, что обманываешь жену. Ты смотрел на меня, но твой взгляд всегда уходил в сторону, хотя бы на секунду, но я замечала. Мы целовались в той комнатке у мадам Матильды, а в зеркале напротив я видела, как ты скашиваешь глаза на будильник на тумбочке. Одно мимолетное движение — но я все понимала. А я всегда вглядывалась в тебя. Думаю, что в того, кем ты был на самом деле, а не в того, кем мне бы хотелось видеть тебя в мечтах. Когда я читала твои письма, мне вдруг хотелось помчаться к тебе и прыгнуть вместе с тобой в постель, и голова у меня кружилась так же, как когда мы пили в трактирах холодное пиво, которое нам так нравилось. Но потом, когда я их перечитывала, у меня появлялось такое же сомнение, как и когда ты смотрел на меня: не было уверенности, что письмо написано именно мне. Они всегда были такими обтекаемыми. Ты говорил о своих чувствах и о нашей любви, но мы как будто жили в некоем абстрактном мире, в котором, кроме нас двоих, не было вообще никого. Две страницы описаний дома, который ты хотел бы для нас построить, а у меня в голове крутились вопросы: где? когда? Обещай, что не рассердишься на то, что я сейчас скажу.
— Обещаю.
— Ты точно рассердишься. Порой я думала, что ты пишешь мне как бы через силу, по обязанности, что ли, потому что я тебя об этом просила. Ты всегда так потешался над этими многословными статьями, которые публиковали в «Эль-Соль» интеллектуалы, однако не замечал, что в твоих письмах было что-то, что их напоминало. Ты рассказывал о своих чувствах ко мне, но не отвечал на мои вопросы. Я тут вспомнила об одном выражении, которому ты меня научил: «лить воду». Ты именно лил воду, не желая говорить о нашей реальной жизни — твоей и моей. На самом деле, хотя мы с тобой так много говорили и так часто переписывались, мы никогда не говорили ни о чем конкретном. Только о нас двоих, вне пространства и времени. Ни слова о будущем, а спустя какое-то время уже и ни слова о прошлом. Ты говорил, что любишь меня, но сразу же терял интерес, едва я пыталась рассказывать о себе, о своей жизни. А стоило мне заговорить о бывшем муже, так ты вообще немедленно уводил разговор в сторону.
— Я сразу же начинаю ревновать, стоит мне представить тебя с другим.
— Ты бы гораздо меньше ревновал, если б дал мне сказать, что ни мой муж, ни другие мужчины не значили для меня и половины того, что значил ты.
— Значит, были другие мужчины.
— Конечно, были. А что, ты хотел бы, чтобы я сидела в монастыре и ждала твоего появления?
— Я не мог выносить саму мысль о том, что ты была с кем-то еще. И теперь не могу.
— А мне приходилось выносить не только мысль, но и реальность: после свидания со мной ты без особых трудов надевал маску и ложился в постель с женой.
— Мы уже очень давно друг друга не касались.
— Но ты был с ней, а не со мной. В общей комнате и постели. А я одна возвращалась к себе в пансион и не могла заснуть, включала свет, но не могла читать, садилась за машинку, и не могла ничего писать, даже писем. А если бралась писать маме, то никак не могла решиться сказать, что вся ее жертва послужила только тому, что некий испанец средних лет обзавелся молоденькой любовницей-американкой.
— Ван Дорен сказал, что твоя мать умерла.
— Странно, что ты о ней упоминаешь.
— Я всегда хотел, чтобы ты рассказывала о своей жизни.
— Но ты все время отвлекался, стоило мне начать говорить о себе. Сам ты этого не замечал и вряд ли вспомнишь, но ты всегда был очень беспокойным. Вечно куда-то спешил: то одно, то другое, все время на нервах. Все делал с жадностью. Наваливался иногда на меня в постели, и мне казалось, что ты вдруг забывал, что я рядом. Открывал глаза, когда кончал, и смотрел так, будто только что проснулся.
— Ты только это обо мне и запомнила?
— Не только. Еще ты умел быть нежным. Другие мужчины учиться ничему не желают.
— Я с ума по тебе сходил.
— Или по кому-то другому, кого ты придумал, только это была не я. Перечитывая твои письма, я стала думать, что они с тем же успехом могли бы быть адресованы и другой. Мне льстило, конечно, что это я вдохновляла тебя на такие слова, но иногда я им не верила. Ты смотрел на меня, но я не могла понять, на меня ли ты смотришь.
— А на кого же еще?
