— Мне не нравятся эти слова: слишком они абстрактные. Раньше ты таких не употребляла.
— А ты употреблял. Тем вечером, когда мы проговорили столько часов подряд, в баре отеля «Флорида». Меня поразила серьезность, с которой ты говорил. Тебя тогда разозлило, что Фил ван Дорен с презрением отзывался о Республике и в своей снобской манере вовсю расхваливал Советский Союз и Германию. Ты сказал тогда, что ты республиканец, потому что веришь в разум и справедливость. И мне понравилась твоя запальчивость.
— Что-то я не припомню, чтобы мы о таких вещах говорили.
— Ты уже не думаешь так, как тогда?
— Думаю, что разум и справедливость нельзя внедрять путем убийств.
— Если на кого-то нападают, он имеет право защищаться.
— А убивать невинных он тоже имеет право?
— Я боялась, что с тобой что-то случится.
— В таком случае ты явно не думала, что все, о чем рассказывают, это вранье.
— Тебе угрожала опасность?
— Ты могла бы написать мне, чтобы спросить.
— Я сейчас спрашиваю.
— За мной пришли, хотели убить. Спасся я по чистой случайности, в самый последний момент. Думаю, ты поймешь, что я не горю желанием возвращаться.
Им предстоит вновь учиться говорить друг с другом, аккуратно, наждачком снимая шероховатости, соизмерять тон, двигаться один подле другого с возрастающей естественностью, так же постепенно, как вновь учится ходить пострадавший в автокатастрофе, обнаружив, что хватило весьма краткого промежутка времени, чтобы ноги его утратили тонус мышц и навык шагать. Глаза уже не умеют выдерживать взгляд; губам с превеликими трудностями удается произносить слова чужого языка, которые еще не так давно были привычными, а теперь застревают на полдороге, вроде бы крутясь на языке. Дело, возможно, не в том, что они за столь короткое время стали чужими, а в том, что они в первый раз смотрят друг на друга глазами, не замутненными страстным желанием. То, что каждый из них не знает в другом, — это та реальность, которая им была не видна, каждый день пребывая прямо перед их глазами, а вовсе не изменения времен разлуки. Сначала они прощупывали почву, задавали ни к чему не обязывающие вопросы. Вижу, ты постриглась; сегодня утром, перед дорогой, тебе нравится? конечно же; тебе не нравится; мне нужно привыкнуть; ты всегда носила волосы длиннее, и вились они сильнее; у меня не было времени ходить в парикмахерскую. Ни один из них до сих пор не назвал другого по имени. Разговор вроде бы набирает обороты, и вдруг безо всякой причины воцаряется тишина; они почти считают секунды до следующей фразы, как будто она не зависит от их воли. Оттенок, нотка доверия, едва возникнув, угасает. Фраза может прозвучать, словно выученная наизусть для выступления, для тренировки этикетных формул на занятии по иностранному языку. «May I use the bathroom?»[84] — спросила она, как только вошла, а он закрыл дверь, и оба они оказались в доме наедине. Пока она ела, он молча смотрел на нее через стол в библиотеке, неуместно формальный в своем темном костюме и при галстуке, ощущая немалое облегчение оттого, что на него она не смотрит — эта молодая и здоровая женщина, которая без всякого стеснения утоляет свой голод после нескольких часов за рулем и пьет пиво из горлышка бутылки, которая теперь, когда он видит ее дома, в ее стране, гораздо в большей степени американка, чем он ее помнил. Кружочки салями она положила между двумя кусками хлеба и поглощает эту конструкцию, энергично от нее откусывая.
В его стремлении к ней теперь больше боли, чем чисто сексуального желания, которого в эту минуту нет вовсе. Это начало боли в суставах, ощущения кома в желудке, острый укол невозможности. Он не положил салфетку, и Джудит обтирает губы тыльной стороной ладони. То, что кажется ему незнакомым и далеким в ней, наверняка связано с кем-то другим, с узурпатором. Ревность — физическое чувство укуса, ядовитая субстанция, циркулирующая в крови. На фотокарточках и в воспоминаниях красота Джудит как будто подернута дымкой, словно он видит ее сквозь пленку. Слово «красота» не в полной степени применимо к женщине, которую Игнасио Абель видит перед собой: не очень удачная стрижка и простенькая рубашка, руки без колец сжимают сэндвич из ржаного хлеба с салями, эти же руки ловко откупорили бутылку пива. Есть что-то намного более плотское, незавершенное, чрезмерное в резкой выраженности черт лица: нос, большой рот, выступающий подбородок, четкие линии скул под кожей. Сейчас она нравится ему даже больше, больше, чем когда бы то ни было. И в первую очередь ему нравится то, что застало сейчас врасплох, потому что он такого не помнил, то, чего он прежде не видел и что видит только сейчас. Отсутствие всякой надежды и уверенность в том, что она навсегда для него потеряна, позволяют ему довольствоваться увлекательным и довольно мучительным объективным наблюдением. Ему достаточно этого нежданного дара судьбы: того, что она существует, что она в эту минуту рядом. Весь этот долгий путь он проделал только для того, чтобы увидеть ее.
— Не смотри на меня так.
— А как я на тебя смотрю?
