И ровно через секунду, когда дверь открылась, он увидел ее — без всякого предупреждения, как будто ее присутствие явилось порождением мелодии и внезапно всплывшей в голове фамилии. Вместо ожидаемого офиса он оказался посреди чего-то, что больше всего напоминало вечеринку — совершенно неуместную в довольно ранний час рабочего дня. Его охватило ощущение, что, переступив порог, он вторгся в пространство, которое вовсе не было продолжением коридора, приведшего его сюда; пространство было каким-то не испанским и даже не очень реальным: большой зал с белыми стенами и абстрактными объемами, словно интерьер в модном кинофильме. Люди в этом зале, то есть гости, также чем-то напоминали статистов, распределенных небольшими группами, в которых разговор шел на разных языках, и располагались на различных планах как будто с единственной целью — убедительно дополнить декорации. Нежданная, из плоти и крови, узнанная среди остальных фигур, ни малейшего внимания не обративших на появление вновь прибывшего — не потому, что вознамерились сделать вид, что его не видят, а лишь оттого, что существовали на другом плане реальности, — Джудит увидела его немедленно, сразу же, как он вошел, и издалека помахала рукой. С пластинкой в руках, возле патефона, одинокая, затерянная в толпе незнакомцев, хотя он этого тогда и не понял, она стояла перед высоким окном, за которым открывался вид на этот провинциальный Мадрид — город крыш, колоколен и куполов церквей, — покачивая головой в такт звучащей песне. Кларнет и фортепиано, Тедди Уилсон и Бенни Гудман на диске, записанном в Нью-Йорке всего несколько месяцев назад. Поддавшись нахлынувшей ностальгии, она купила эту пластинку в одном из музыкальных магазинчиков Парижа в самом начале лета, когда еще не знала, что в сентябре поедет в Мадрид, когда Испания была для нее всего лишь книжной мечтой, страной такой же иллюзорной и настолько же крепко бросившей якорь в юношеском воображении, как и остров Сокровищ или остров Баратария Санчо Пансы. Горничная в черной униформе и белой наколке на голове, открывшая Игнасио Абелю дверь, незаметно исчезла, унося с собой его шляпу и зонтик. Его профессиональный взгляд одновременно быстро оценивал размеры пространства, а также качество и расположение наполнявших его объектов, определяя авторство живописных полотен и происхождение предметов мебели: почти все — немецкие либо французские, не старше десяти лет, за исключением одной вещи работы довольно хорошо известного венского мастера начала века. Все говорило об излишней тщательности и продуманности, о хорошо просчитанном беспорядке — с глянцем фотобумаги, словно на странице международного журнала по интерьеру и дизайну. Совсем юный официант с приглаженными бриллиантином волосами предложил прозрачную рюмку, от которой исходил запах джина, и канапе со свежим сливочным маслом и черной икрой на маленьком подносе. Игнасио Абелю казалось, что Джудит идет к нему слишком медленно, пробираясь между группками гостей, расступавшихся перед ней, или огибая их, ведомая только мелодией, которую тогда наигрывала на фортепиано в резиденции; она становилась все более реальной и возбуждающей по мере того, как приближалась к нему, в простенькой белой блузке и свободных брюках, и особенно тогда, когда крепко, по-мужски, пожала ему руку. Когда он на миг сжал ее в своей, рука оказалась горячей, с тонкими пальцами и хрупкими косточками. Рукопожатие продлилось само собой, несмотря на то что ни один из них ничего не знал о другом, и эти двое внезапно вновь оказались одни среди гомона невидимой толпы, как и несколько дней назад в резиденции. Увидев себя ее глазами, Игнасио Абель вдруг застеснялся своего вида: слишком серьезный и слишком испанский в этом окружении, среди всех этих людей, гораздо более молодых, одетых, как и Джудит, в спортивном стиле, в тонких облегающих тела джемперах, с яркими галстуками, в брюках в клетку, в двуцветных комбинированных туфлях. Поверх разговоров и позвякивания бокалов время от времени взрывался чей-то хохот, звучало какое-то американское восклицание.
— Мужчина, которому не по вкусу коррида, — улыбнулась Джудит. — Очень рада встретить вас снова, здесь, среди стольких незнакомых мне людей.
— А я думал, что все здесь присутствующие — ваши соотечественники.
— Да, но у себя дома я бы ни с кем из них общаться не стала.
— Когда ты не дома, чувствуешь себя совсем другим.
— А вы, когда не в Испании, какой? — Джудит смотрела на него поверх края бокала, который держала возле губ.
— Да я сейчас уже и не вспомню. Слишком давно не путешествовал.
— Вы говорите об этом с сожалением. А на лекции, когда вы показывали фотографии новых немецких зданий, лицо у вас просто светилось.
— Надеюсь, вы не очень скучали.
