Шли дни, и возможность того, что должно было вот-вот случиться, но не случилось, исчезала, как символ на запотевшем стекле. Игнасио Абель мог никогда больше не увидеть Джудит Белый, и ни один из них уже не вспомнил бы о другом, расходясь в разные стороны по лабиринтам собственной жизни. Но в эту минуту он идет по коридору десятого этажа недавно построенного здания на Гран-Виа: темный костюм, двубортный пиджак, шляпа в руке, седеющие волосы прилипли к вискам, расслабленная и в то же время энергичная походка человека, который мало чего опасается, но и не слишком многого ждет от жизни — за вычетом того, что всяко ему причитается. И вот в гвалте обычных, ожидаемых здесь звуков: чьих-то шагов, дроби каблучков секретарш, обрывков рекламы из радиоприемников, звонков телефонов, перестука клавиш пишущих машинок, доносившегося из-за матовых стекол дверей, он внезапно явственно слышит ту мелодию: он ее уловил, едва выйдя из лифта. Песня заставила его вспомнить о Джудит Белый еще до того, как он осознал, что та приведет его к ней. В памяти всплыло имя, но не фамилия; вспомнились льющиеся в западное окно солнечные лучи, когда она повернула к нему голову, не переставая перебирать клавиши фортепиано; слова Негри-на о том, что фамилия эта то ли русская, то ли похожа на русскую. Быстрый, совершенно беззвучно работавший лифт распахнул свои двери перед широкой лестничной площадкой: сверкающий пол, напротив — стена из блоков строительного стекла, сквозь нее льется свет из просторного внутреннего двора. Лифтер поднес руку к фуражке и на шаг отошел, давая ему проход. Многообещающе пахнет новыми материалами, только что оконченной работой: недавно положенным лаком и краской, свежим деревом. Даже шаги резонируют в пространствах, пока что не до конца заполненных, с еще голыми стенами, от которых отражается эхо, усиливая высокие ноты.
Музыка доносилась из-за одной из пронумерованных дверей, выстроенных вдоль коридора, среди которых Игнасио Абель искал табличку с именем пригласившего его человека, чей голос, голос искренний и с сильным американским акцентом, раздался в телефонной трубке через два или три дня после его лекции, излагая довольно невнятные предложения. «Вы меня не знаете, зато я о вас наслышан. Мне известны ваши работы, они меня восхищают. И у нас с вами общие друзья. Доктор Не-грин был так любезен, что дал мне ваш номер. Именно он указал мне на вас». Приглашение он принял из любопытства, уступая лести, а еще просто потому, что в тот пятничный вечер остался в Мадриде один. Адела с детьми уехала в Сьерру, в дом в горах, готовиться к ежегодному семейному торжеству — именинам ее отца, дона Франсиско де Асиса. Игнасио Абель полагал, что назначенная ему встреча пройдет в офисе. Офисов в этом здании было великое множество: штаб-квартиры различных иностранных компаний, производителей и дистрибьюторов кинопродукции, агентств путешествий и трансатлантических пароходных компаний. Трескотня пишущих машинок и телефонные звонки налетали шквалами: так слышится шум дождя, когда открывается, а потом закрывается входная дверь. По пути то и дело встречались юные секретарши с накрашенными лицами, стремительные, как те, которых десять лет назад он видел в Германии, а еще — разносчики в униформе, доставщики телеграмм, служащие с папками под мышкой, строительные рабочие, накладывавшие последние штрихи на свое творение. Ему нравилась эта суета — свидетельство кипучей, не знающей отлагательств деятельности, — столь отличная от летаргического сна кабинетов министерства, куда ему время от времени приходилось являться в связи со строительством Университетского городка: за сметами, которые вечно оказывались еще не одобрены, по поводу документов, что где-то застряли из-за отсутствия какой-нибудь подписи или квитанции, круглой синей или красной сургучной (традиции Средневековья) печати на последнем листе. Снаружи это здание, как и многие другие недавно выросшие в Мадриде, выглядело внушительно и благородно, хотя, пожалуй, несколько вычурно и пафосно: с колоннами и карнизами, ничего не поддерживающими, с каменными балконами, на которые никто никогда не выйдет, с гипсовой лепниной, чье единственное назначение — как можно более скорое накопление голубиного помета и копоти от печных труб и автомобилей. Зато интерьеры — чистые, просматриваемые насквозь: прямые углы, безупречной красоты изогнутые линии. Математически точные последовательности, что разворачивались перед глазами по мере его продвижения по коридору, по мере того, как он приближался к двери, откуда звучала музыка, двери не матового стекла, не с названием какой-нибудь коммерческой компании, а со скромной табличкой, на которой курсивом было написано: «Ф. В. ван Дорен».
Песню он припомнил одновременно с фамилией — той музыкальной, но не удержанной его памятью фамилией: Белый.
