Теперь она нравилась ему еще больше, чем в воспоминаниях. Тогда он не сумел в точности запомнить цвет ее глаз, блеск ее глубоко ироничного бодрого ума, то, как ее волнистые волосы, остриженные под прямым углом на уровне скул, касались лица, стоило ей повернуть голову, и светлый тембр ее голоса, когда она говорила по-испански. Воодушевление красило ее еще больше. В Мадриде она живет уже месяц, испытывая к этому городу всю пылкость нежданной влюбленности. Она из тех, наделенных живым воображением, кто обладает способностью находить наслаждение во всем и приветствовать все новое без тени страха перед неизведанным. Разговаривая с ней в тот вечер, Игнасио Абель подумал, что у нее есть что-то общее с Литой: тот же баланс между прямолинейным стремлением познать новое и радостной предрасположенностью к принятию даров неожиданности, к безмятежному наслаждению жизнью. Джудит уже два года ездила по Европе и планировала полугодовое пребывание в Испании оставить под конец. Однако в начале лета ей позвонила бывшая коллега по Университету Колумбии, тому самому, где Джудит несколько лет назад оставила докторантуру, не дописав диссертацию. Подруга заболела и не могла взять на себя кураторство над группой студентов, которая должна отправиться по обмену в Мадрид. Скольким разным, возникшим по воле случая фрагментам пришлось сойтись, чтобы сложился решающий пазл ее жизни. С начала сентября, вопреки всем недавним планам, Джудит Белый — преподаватель и живет теперь в одном мадридском пансионе, в суровой, но светлой комнатке с видом на площадь Святой Анны, ожидая, пока освободится комната в Женской резиденции. И совершенствует свой испанский: она начала его учить самостоятельно, еще в детстве, после того, как прочитала школьное издание «Легенд Альгамбры», и к тому же ходит на лекции по литературе на факультет философии и филологии, на лекции по истории Испании в Центр исторических исследований на улице Альмагро, а также на публичные лекции, концерты и кинопоказы в Студенческую резиденцию; ест вкуснейший, трудно перевариваемый косидо в тавернах квартала Кава-Баха, стараясь запомнить названия всех ингредиентов; гуляет вечерами в саду Вистильяс, по Виадуку{47} и Восточной площади, где любуется закатами, в этом исключительно континентальном городе обретающими ширь морских горизонтов, окутанных туманной дымкой. Серо-бурые силуэты Сьерры, которыми она любовалась из окна в первые дождливые дни октября, немного позже она узнает на заднем плане охотничьих полотен Веласкеса. Счастье покинуть пансион и провести утро в музее почти равняется удовольствию съесть, выйдя из музея, бутерброд с жареными кальмарами и запить его стаканом пива в киоске на бульваре Прадо, наблюдая за идущими мимо разговорчивыми живчиками-мадридцами, счастью вслушиваться в их разговоры и пытаться расшифровать обороты речи, записывая в блокнотик новые слова и выражения, которые непременно будут заучены. Лет в десять — двенадцать она читала Вашингтона Ирвинга, часами склоняясь над партой в публичной библиотеке и разглядывая картинки, на которых Альгамбра представала настоящим восточным дворцом, а рядом с ней — окно, а за ним террасы, сплошь уставленные сушилками с бельем нью-йоркского квартала итальянских и еврейских эмигрантов; теперь же она сгорает от нетерпеливого желания сесть на ночной экспресс и к рассвету оказаться в Гранаде. Незадолго до поступления в университет она открыла для себя книгу заметок о путешествии по Испании Джона Дос Пассоса «Росинант снова в пути» и теперь возит ее с собой, время от времени заглядывая туда, чтобы перечитать фрагменты, в тех самых местах, что описаны на ее страницах. Благодаря Дос Пассосу она открыла для себя и Сервантеса, и Эль Греко, но гораздо большее впечатление произвели на нее Веласкес и Гойя в музее Прадо. А видела ли она фрески Гойи в куполе Сан-Антонио-де-ла-Флорида? А его гораздо менее известные, но столь же мощные работы в Академии Сан-Фернандо — циклы гравюр? Игнасио Абель сам удивился, услышав, что предлагает себя в качестве гида: сейчас они совсем недалеко от Сан-Фернандо, ну а до часовни Сан-Антонио на машине можно доехать за каких-нибудь пять минут. Переезжаешь через реку и сразу же — парк Прадера с панорамой города на заднем плане, и можно разглядеть большое белое пятно Восточного дворца, того самого, который писал Гойя. Игнасио Абеля пугала собственная смелость: сейчас ему ничего не стоило протянуть руку и коснуться ее лица, такого близкого, и отвести от него этот локон, накрывший уголок улыбающихся губ. Джудит кивала, внимательно, чтобы все понять, ловя каждое слово: тонкие губы, увлажненные содержимым бокала, блестящие глаза. Или
