— Я хочу сказать, что, при всем уважении, на вещи нужно смотреть соразмерно их точным параметрам. У меня нет предрассудков, как ты прекрасно знаешь. Если бы ты пожелала уйти со своего места в университете, я с великим удовольствием и с опорой на свое весьма посредственное суждение немедленно рекомендовал бы взять тебя на работу в Бертон-колледж. Сколько евреев проживало в Германии пару лет назад? Пятьсот тысяч? Скольким из них пришлось оттуда уехать? И если в Германии не хватает места для них всех, то почему же их единоверцы и друзья во Франции, в Великобритании или Соединенных Штатах не торопятся их принять? Скольким русским аристократам и другим паразитам пришлось уехать из страны — по собственной воле или насильно, — когда всерьез началось строительство Советского Союза? А вы, испанцы, разве не принялись вы жечь церкви и не выставили из страны иезуитов, как только была установлена ваша Республика? Сколько немцев выдворили силой с той земли, где они родились, чтобы Бенеш и Масарик в наиболее полном виде получили свою любимую чешскую родину? Да и мы сами, в Америке, не лучше: мы тоже изгнали тысячи британцев — многих и многих колонистов, которые были не в меньшей степени американцами, чем Вашингтон или Джефферсон, однако предпочитали оставаться подданными английской короны. Все это — вопрос пропорций, моя дорогая, а вовсе не частных случаев. Как говорится в нашей стране, there is no such thing as free lunch[18], то есть все имеет свою цену. — Излагая свои мысли, ван Дорен время от времени поглядывал на часы. Разбрасывал мимолетные, как молния, вспышки внимания ко всему, что происходит вокруг, что мелькает во взгляде, в жесте, в самом молчании собеседника. Этот человек, казалось, обладал звериной энергией, проявлявшейся в каждом из его движений и в каждом слове, однако одновременно вынуждавшей его в каждый конкретный момент отчасти находиться где-то еще, сгорая от нетерпения встретиться с другими людьми или ускорить то, что медлит свершиться. В его убежденности сквозила наигранность: можно было заподозрить, что он с той же страстностью мог бы защищать и строго противоположную тому, о чем он говорит, позицию или что, приводя свои аргументы, он делает это, чтобы вызвать у собеседника определенную реакцию, расставить силки, чтобы выяснить всю подноготную, все тайные мысли и намерения.
В кабинете незаметно материализовался слуга в форменном мундире, с подносом в руках, подошел к хозяину и склонился к его уху. У Игнасио Абеля возникло подозрение, что тот явился в заранее оговоренное время, обозначив своим приходом окончание аудиенции. В глазах Джудит он уловил выражение какого-то сообщничества с собой, которого не было и в помине, когда они сюда входили: что-то из прозвучавшего здесь поставило их по одну сторону баррикады, позволив заметить неведомые ранее точки соприкосновения. И то, что она разделяла с ним нечто такое, что недоступно ван Дорену, его не просто радовало — вызывало в нем сильнейшее сексуальное возбуждение, как будто бы они вдвоем, совершенно незаметно для чужих глаз, осмелились на неожиданную телесную близость. Ван Дорен, смотревший на часы и разговаривавший со слугой, был далеко за пределами того, что совершалось между ними. Впрочем, все могло быть вовсе не так, возможно, ничто не ускользнуло от его то ли цинизма, то ли хитрости, от привычки тихой сапой или грубым вмешательством контролировать жизни других людей.
— Вы даже не представляете, как мне жаль, но я вынужден вас покинуть. Незапланированная встреча в Министерстве связи. Сомневаюсь, правда, что министр все еще будет занимать свой пост, когда я туда прибуду… А если серьезно, ту dear[19] Игнасио, сожалею, что нам пришлось затронуть политику. Это неизбежно оборачивается бессмысленной потерей времени, особенно когда есть гораздо более значимые для обсуждения вещи. Джудит, как будет по-испански to cut a long story short?[20]
— Перейти к сути.
