У меня к Мэри было двойственное отношение. С одной стороны, я был благодарен Мэри за то, что она, хоть и невольно, спасла мне жизнь, помешав выпить мою последнюю на этом свете порцию виски. С другой стороны, Мэри лишила меня возможности побродить по судну и – как знать – наткнуться на того негодяя, который разгуливал среди ночи с черными намерениями в душе и молотком в руках. В том же, что она и тип, на кого она работала, знали, что я могу некстати попасться им на глаза, сомнений у меня не было. И еще одно лицо занимало мои мысли – это Хейсман. Врачи в силу особенностей их профессии ошибаются чаще, чем иные люди. Вполне возможно, что, увидев его больным, я напрасно решил, что Иоганн не в состоянии передвигаться по судну. За исключением Гуэна, он один занимал одноместную каюту и мог никем не замеченным совершать свои вылазки. Кроме того, очень подозрительной казалась мне байка о его сибирской ссылке. Однако я не располагал ни одним существенным фактом, включая и тайную встречу с Мэри Стюарт, который позволил бы мне выдвинуть какое-то обвинение против Хейсмана.
Ощутив прикосновение Лонни, которого сразу можно было узнать по запаху, я обернулся.
– Помните наш разговор третьего дня? – спросил он.
– Мы с вами много о чем говорили.
– Говорили о кабаках.
– О кабаках? О каких еще кабаках?
– О тех, что будут на том свете, – торжественно произнес Лонни. – Думаете, они там существуют? На небесах, я имею в виду. Какие же это небеса, если там нет кабаков? Разве это милосердно – старика вроде меня отправить в рай, где действует сухой закон?
– Не знаю, Лонни. Судя по сведениям, приводимым в Священном Писании, там есть вино, молоко и мед. – Увидев расстроенное лицо Лонни, я спросил: – А почему вас так волнует эта проблема?
– Вопрос чисто теоретического свойства, – с достоинством ответил старик. – Отправлять меня туда было бы не по-христиански. Меня же всегда мучит жажда. Вот именно не по-христиански. Ведь наивысшая из христианских добродетелей – это милосердие. – Покачав головой, он прибавил: – Самое немилосердное – это лишить меня эликсира доброты.
Лонни устремил пристальный взгляд на причудливой формы островки, разбросанные менее чем в полумиле слева по борту. На его лице застыло выражение невозмутимой жертвенности. Он был вдрызг пьян.
– Так вы верите в доброту, Лонни? – спросил я с любопытством.
Я не мог себе представить, чтобы человек, проживший целую жизнь среди киношников, способен был еще верить во что-то.
– А как же иначе, дружок?
– Даже по отношению к тем, кто ее не заслуживает?
– Видишь ли, таким она нужна больше, чем другим.
– Даже по отношению к Джудит Хейнс?
Лонни взглянул на меня так, словно я его ударил.
Я протянул старику руку, чтобы помириться, но тот отвернулся и ушел с мостика.
– Оказывается, и невозможное становится возможным, – произнес Конрад. На его лице не было улыбки, но я не заметил и осуждения. – Вам удалось нанести оскорбление Лонни Гилберту.
– Это было не так-то просто, – отозвался я. – Я перешагнул границу приличий. Лонни считает меня недобрым.
– Недобрым? – спросила Мэри Стюарт, положив руку на мою.
Круги у нее под глазами стали еще темнее, глаза покраснели. Замолчав, она посмотрела через мое плечо. Я оглянулся.
В рубку входил капитан Имри. Лицо у него было расстроенное, даже взволнованное. Подойдя к Смиту, он что-то негромко сказал ему. Штурман удивленно взглянул на капитана и покачал головой. Старый моряк произнес еще одну фразу, в ответ Смит пожал плечами. Затем оба посмотрели на меня, и я понял: что-то стряслось. Сверля меня глазами, капитан мотнул головой в сторону штурманской рубки и направился туда сам. Извинившись перед Мэри и Конрадом, я последовал за ним.
– Опять неприятность, мистер, – произнес Имри, закрыв за мной дверь. На «мистера» обижаться я не стал. – Пропал один из участников съемочной группы, Джон Холлидей.
– Куда пропал? – невпопад спросил я.
– Я тоже хотел бы это знать, – взглянул он на меня неприязненно.
– Он не мог исчезнуть бесследно. Вы его искали?
– Как же иначе? – озабоченно ответил капитан. – Везде искали, начиная от канатного ящика и кончая ахтерпиком. На борту его нет.
– Господи боже, какой ужас, – ответил я, изобразив изумление. – Но я-то тут при чем?
– Я думал, вы сможете нам помочь.
– Рад помочь, но каким образом? Полагаю, вы обратились ко мне как к представителю медицинской профессии, но в регистрационной карточке Холлидея нет ничего такого, что могло бы пролить свет на случившееся.
– Я обращаюсь к вам вовсе не как к представителю медицинской профессии, будь она неладна! – тяжело задышал капитан. – Думал, вы поможете мне как человек. Чертовски странно, мистер, что вы всякий раз оказываетесь в самой гуще событий.
Я ничего не ответил, потому что и сам подумал о том же.
