— Мы в разводе, — настойчиво напоминаю я и командую. — Отпусти!
— А что? Когда мы были в браке, что-то было по-другому? — дарит мне довольную ухмылку странно возбужденный мужчина. Будем надеяться, что всё-таки от крепкого кофе… — Зачем ты меня сегодня выбрала?
— Ты прав, — язвительно соглашаюсь я, покорно вздыхаю. — Незачем было тебя выбирать. Села бы в машину к Виктору Сергеевичу, была бы уже у отца, а завтра дома, в родном городе.
— А выбрала бы своего Сергея-Филиппа, — тяжело дышит Верещагин, и его накрывает приступ плохо контролируемой ярости. — Сейчас была бы в его постели!
— Не думаю, — спокойно вру я и надеюсь. — Он бы не посмел.
— А я посмею… — накрывает он мои губы поцелуем.
Этот поцелуй пахнет крепким кофе и мужской наглостью, граничащей с сумасшествием. Он целует меня так, словно мы прощаемся навсегда или, наоборот, встретились после долгой разлуки. И теперь через поцелуй пытаемся передать свою больную любовь, сильную страсть, тяжелое возбуждение. Целует он отчаянно, безнадежно, словно понимая, что не добьется ответа даже силой.
Меня охватывает настоящая паника. Я начинаю бояться, что отвечу. Вот прямо сейчас. Через минуту, две, позорно сдамся.
Открываю автоматически закрывшиеся глаза и вижу сидящего на плече у Верещагина чёртова знакомца, который дразнит меня насмешливым выражением волосатой мордочки и даже вытягивает своё рыльце в подобие поцелуя. И это мне помогает, хотя мохнатый «друг» явно рассчитывал на обратное: я не отвечаю Верещагину на поцелуй.
Через несколько томительных минут он сам отпускает меня, но званиями «дрянь» и «стерва» не награждает.
— Почему? — шепчет он нежно, выравнивая рваное дыхание волевым усилием. — Почему не я?
Я не отвечаю, не зная, какие слова подобрать для ответа.
— Почему, Лера? — еще раз спрашивает Никита, взяв в руки мое лицо.
— Если тебя это утешит… — медленно начинаю я свой ответ. — То я не выбирала не тебя. Я не выбрала никого…
— Чего ты хочешь? — продолжает он настаивать на своем. — Что мешает тебе полюбить?
— Полюбить? — совершенно автоматически переспрашиваю я.
Впервые наш разговор не о мести, не о страсти, не о фальшивом браке, а о чем? О любви?
Ошарашенный словами возбужденного мужчины, чёртик таращит на меня круглые глаза и вдруг подмигивает, превращая всё в шутку.
— Просто полюбить, — он прижимает свой лоб к моему. — Вот такого неправильного, отучившегося получать примитивные человеческие радости от жизни…
Вместо ответа прокашливаюсь, уткнувшись в его плечо и пряча лицо. Но он не дает мне спрятаться, приподнимая голову за подбородок и устанавливая связь двух пар глаз.
— Совсем не можешь? — шепчет он настойчиво. — Или не хочешь?
— О какой любви ты говоришь? — нахожу нужные слова.
Что за бред?! Я дурею от невозможности и нелепости происходящего. Почти слышу похрюкивание нежданного друга и провокатора. Какая любовь? Откуда? Он разговаривает со мной так, словно до этого момента не раз объяснялся мне в любви, а я этого никогда не ценила. И вот его терпению пришел конец — и он справедливо требует моего прямого и честного ответа.
Рогатый друг сверлит меня сердитым взглядом: «Расслабься и получай удовольствие!»
У меня стойкое впечатление, что кто-то вырвал из сценария моей жизни целый десяток страниц, так и не дав мне их прочесть. И это были страницы, посвященные любви Верещагина ко мне, о которой он сейчас говорит, как о само собой разумеющемся. Недоверчивый взгляд Никиты, устремленный на меня исподлобья, подтверждает либо факт пропажи вырванных страниц, либо сигнализирует мне о начавшемся рассеянном склерозе. А что? Все болезни в нашем веке стремительно молодеют. Я врач — я знаю.
Я хочу к маме. К моей лучшей подруге Сашке Тимофеевой и «жениху» Ваньке. К Варьке и Максу Быстровым. К Игорю Жданову. К Вовке Зорину. К Михаилу Ароновичу на прием и просто в гости.
Оказывается, что всё это я говорю не про себя, а вслух, потому что Верещагин хмурится и снова нападает:
— Детство кончилось, Лера! Каждый должен жить своей жизнью! Неужели ты не понимаешь, не чувствуешь, что твоя жизнь рядом со мной?
Никита внимательно вглядывается в мое потрясенное лицо и выносит вердикт:
— Не чувствуешь…
Вот если я сейчас поеду домой, то к утру попаду на прием к Михаилу Ароновичу. Варька окажет протекцию.
— Я готов ждать. Я буду ждать, Лера! — начинает говорить Верещагин, встряхнув меня для того, чтобы убедиться — я его слушаю. — Но я смогу ждать, только если ты будешь рядом.
— Чего ждать? — уточняю я, переживая, что подвержена прогрессирующему слабоумию даже без видимой медицинской причины.
— Твоего ответа, — с досадой отвечает Никита. — Твоего ответа на мои чувства.
— Ты точно никакие реплики не пропустил? — сомневаюсь я и в его умственных способностях.
Может, они с Ритой вместе менингитом заразились тогда? Прости, Господи, за такую грубость…
Верещагин жестко и нежно одновременно берет меня за узел волос и говорит прямо в мои истерзанные предыдущим поцелуем губы:
— Тебе смешна моя любовь?
Поцелуй в подбородок.
— Скольких ты уже раздавила своим равнодушием?
Поцелуй в висок.
— Чего ты добиваешься?
Поцелуй в лоб.
