— Хочешь заставить меня ползать на коленях?
Поцелуй в кончик носа.
— Дави меня. Только не уходи…
Поцелуй в губы. Долгий, ласковый, залечивающий ранки и покраснение кожи.
Если он меня сейчас не отпустит в мою комнату, я опущу что-нибудь тяжелое и на его голову, и на рога маленького чудовища, сидящего на шее Верещагина и умоляющего меня забрать их обоих в свою спальню.
«Я свечку подержу! — хамит мне разошедшаяся нечисть. — Главное, чтобы не восковую!»
— Предлагаю завтра… уже сегодня поговорить с твоей матерью и с моим отцом о Ковалевских, — бодро говорю я, ничего не отвечая на бред «бывшего мужа».
И, мягко высвободившись из мужских рук, ускользаю в свою комнату. Жаль, что звонить Варьке очень поздно. Ладно, порадую ее завтра…
Было бы болото, а черти будут.
Хорошая подруга знает все твои истории.
Лучшая подруга пережила их вместе с тобой.
Долгий, здоровый, полноценный сон стал сюрпризом и наградой. Знаком, что я всё делаю и чувствую правильно. Хвалю себя за стойкость и спокойствие. И никакие черти не лезут ко мне с советами при утреннем свете. Никакие вообще и один индивидуальный в частности.
Завтрак на двоих в зимнем саду начинается с вопроса-претензии, заданного ворчливым тоном:
— Ты собираешься выполнять обещание?
— Какое? — осторожно, напрягшись, спрашиваю я Верещагина, сидящего за столом и с мрачным выражением лица жующего бутерброд с бужениной и свежим огурцом. Наслаждения в выражении лица не больше, чем было бы при жевании вот этой красивой белоснежной скатерти, на которой яркими пятнами выделяются многочисленные блюда, предназначенные для нашего многокомпонентного завтрака.
— Встреча и разговор с твоим отцом, — сквозь зубы напоминает Никита.
— И с твоей матерью, — вежливо напоминаю я.
— Гренки с картофельной корочкой. Сырники-пампушки. Манный пудинг. Творожно-банановый десерт, — не обращая внимания на наш диалог, докладывает довольная Злата, уже без дополнительных вопросов наливая мне кофе по-еврейски.
— Всего-то? — шучу я, с приязнью глядя на хлопочущую вокруг нас женщину.
Она слегка пугается, не поняв шутку, и неуверенно добавляет:
— Еще могу предложить сделать быструю творожную запеканку. Или сырные лепешки. Или любую кашу. На воде, на молоке…
— Я шучу, Злата Евгеньевна, — успокаиваю я Злату. — И этого много!
Последние слова я произношу, встретившись взглядом с Никитой.
— Много чего? — тут же реагирует он. — Много событий? Чувств?
— И того, и другого, — честно отвечаю я, остановив свой выбор на гренках и десерте. — У меня ощущение, что все эти недели я не отдыхала, а работала в две смены в районной поликлинике, где не хватает половины специалистов. И еще дежурила день через день.
- Тебе так тяжело? — хмуро уточняет Никита. — Я пообещал тебе, что не буду тебя использовать.
— А того, что ты уже успел сделать, мало? — спрашиваю я, требуя откровенности.
Злата, налив Никите еще кофе, быстро выходит из зимнего сада. Виктора Сергеевича я вообще еще не видела. А он так мне нужен после вчерашнего для подробного и сурового допроса.
— А что я сделал? — вызывающе говорит Верещагин. — Такого, чтобы об этом говорить в таком тоне?
— Да ничего страшного и серьезного! — я фальшивым участием успокаиваю его. — Так, не стоящие внимания мелочи!
И, любуясь на сжатые челюсти, напоминаю:
— Выкрал мой паспорт. Оформил наш брак. Угрожал мне. Вынуждал действовать против родного отца. Отказал мне в праве самой распоряжаться своей жизнью. Я что-то упустила?
— Упустила! — парирует Верещагин, стискивая зубы, потом расслабляясь. — Я пальцем тебя не тронул. Мы с тобой оказались прекрасной супружеской парой. Я ради тебя отказался от мести твоему отцу.
Я знаю, что у меня большие глаза. Красивые серые большие глаза. Сейчас они, вероятно, стали раза в два больше — так я реагирую на наглую ложь. Но я не спешу разоблачать «бывшего мужа» по вышеназванным пунктам.
— Ты должен отказаться от мести ради себя, — нападаю я с другой стороны. — И не только моему отцу и Виноградовым, но и собственной матери.
— Я подумаю, — рычит Никита, отодвигая тарелку с пудингом. — Собирайся! Поехали!
Наша поездка начинается со встречи с матерью Верещагина. Я уже успела забыть, как хорошо она выглядит, и прохожу к выводу, что если мой отец и был связан с Таисией Петровной какими-то взрослыми особыми личными отношениями, то его в какой-то степени можно понять.
Мать Никиты сидит в гостиной за журнальным столиком и раскладывает карты Таро. Возле нее графин с темно-вишневой наливкой и рюмка. Она смотрит на нас, входящих в комнату, удивленно и несколько настороженно. Ничего не ответив на приветствие мое и сына, она спрашивает Никиту холодно и отрешенно:
— Догадался проведать Риту? Кто из вас ее покалечил?
— Детская ревность, — быстро отвечает Никита и, пододвинув второе кресло, чтобы перекрыть матери возможность встать и выйти, усаживает на него меня. — Мы пришли поговорить, мама.
