— Многое, — снисходительно кивает Никита. — Возраст, рост, вес, образование, служба. А мне нужно знать о его увлечении тобой.
Отхлебываю глоточек кипятка, наслаждаясь теплом, окатившим горло.
— Два последних года в школе. Четыре после, — сообщаю я абсолютную правду.
— Это срок ваших отношений? — мгновенно мрачнеет Никита, от показного равнодушия не остается и следа.
— Нет! — нервно смеюсь я, делая второй глоток, по-детски, глупо радуясь, что опять его пробила. — Это срок моей фобии.
— Ты его боишься? — подается вперед Верещагин.
— Не его, — возражаю я. — Его отношения ко мне.
— А меня и моего отношения ты не боишься? — удивляется он, лениво пробуя кофе.
— Нет! — заявляю я, раздумывая, как назвать свое отношение к нему. Не боязнь точно.
— Ну-ну… — бормочет он. — И что было дальше? После этих шести лет?
— Сергей-Филипп служил где-то далеко, потом вернулся домой. Но я его не видела долгое время, — устало рассказываю я. — Совсем недавно он объявился опять. Всё.
— У него двойное имя? — хмурится Верещагин. — Почему я об этом не знаю? В его досье этого не было.
Улыбаюсь поверх чашки.
— Это не двойное имя, — неохотно объясняю я. — Это мы с девчонками дали ему такое прозвище. У нас в зоопарке живет орангутанг Филипп. Варька и Сашка заметили, что у него такие же грустные глаза, как у Сергея. И во взгляде что-то общее.
Верещагин коротко смеется.
— Злые вы! — замечает он. — Вам на язык только попадись!
— Кстати, нет, — возражаю я, расслабляясь. — Это как раз комплимент. Глаза и у того, и у другого очень красивые.
Я даже не успеваю понять, как так быстро Никита оказывается возле меня. Развернув к себе на крутящемся барном стуле, зажимает ногами мои бедра и, отобрав чашку кипятка, ставит ее на стол.
— Что же ты не пошла на его красивые глаза? — наклонившись близко-близко, спрашивает Верещагин.
— Красота глаз — это не главное, — шепчу я, зависая под взглядом его карих глаз, светящихся какой-то внутренней решимостью.
— А что главное? — он тоже переходит на шепот.
— Потребность друг в друге, — отвечаю я напряженными губами, потому что, если я их не напрягу, то они коснутся его губ, находящихся в паре миллиметров. — Желание счастья дорогому тебе человеку. Даже если он не с тобой.
— Благотворительность какая-то… — его горячее дыхание лишает меня и смелости, и словоохотливости. — Вот твой Быстров отпустит твою-свою Варвару с пожеланием счастья даже не с ним?
— Нет, — честно отвечаю я, вспомнив недавний разговор с Варей на эту же тему.
— А тебе самой нужен мужчина, готовый тебя отпустить? — продолжает настаивать он, пугая меня глубиной настойчивого взгляда.
— Не знаю, — отвечаю я, наши губы всё-таки слегка соприкасаются, но он не пытается меня поцеловать.
— Когда будешь знать? — шепчет он, проводя рукой по волнам на моих волосах, оставшимся от укладки.
Трясу головой и отклоняюсь назад, застывая. И Верещагин оставляет меня, возвращаясь на свое место.
— Жду твои вопросы и пожелания, — снова равнодушно говорит он, залпом допивая кофе, словно это рюмка крепкого алкоголя.
И я решаюсь на выполнение «домашнего задания»:
— Ты выяснил, кто отравил Тумана?
Верещагин прикрывает глаза на пару секунд, но я успеваю увидеть огонек острой боли, до сих пор терзающей его.
— Нет, — вполне спокойно отвечает он. — Никого чужого, приходящего человека в тот день в доме не было.
— А накануне? — настойчиво спрашиваю я.
— Важен только тот день, поскольку Тумана отравили свежей едой, — говорит Верещагин, сжимая лежащие на барной стойке руки в кулаки.
— У тебя же много камер и в доме, и во дворе, — напоминаю я.
— Я всё посмотрел. Все записи, — отвечает Никита, взъерошив волосы и положив голову на руки. — Две ночи на это потратил.
— Вместе с Екатериной? — не удерживаюсь я от ехидного вопроса, этот вопрос для меня самой звучит неожиданно, как будто и не я его задаю.
— Причем здесь Катя? — назвав свою женщину укороченным домашним именем, поднимает голову Верещагин.
— Она претендует на твои ночи. Мне уступила дни, — какой-то чёрт толкает меня в бок и говорит за меня эти слова, честное слово!
Я вдруг представляю себе его вполне отчетливо: маленький, юркий, с черно-коричневой шерсткой, круглыми красными глазками, треугольными ушками с милыми кисточками и умильным мокрым пятачком.
Варька была бы счастлива! Она считает меня ледышкой, не способной к визуализации фантазий. Очень по этому поводу огорчается, забавно рассказывает о своих тараканах, как о реально существующих сожителях. Будет чем ее обрадовать, если раньше обо мне не позаботятся санитары.
Никита пристально смотрит на меня и лениво, провоцируя, отвечает:
— Мне приятно, что за мое внимание борются две красивые женщины.
— Так уж и две? — продолжает разговор не Лера Князева, а чёртик, уютно и нахально устроившийся у меня на коленях. Я даже чувствую его легкий вес, похожий на вес зеленой мартышки Тимофея.
— Не радуй меня, — предостерегающе предупреждает Верещагин (совершенно не замечающий маленького нахала!). — Я решу, что хоть чуть-чуть тебе нравлюсь. Хотя… Если бы это было так, то ты бы не добивалась развода.
