— Ты хотела мне доказать, что она тоже виновата в измене? — глухо спрашивает он. — Я это знаю. О чём сразу тебе и сказал. При первом же разговоре на эту тему.
Я делаю шаг навстречу Никите и говорю, встав совсем близко:
— Всё, что тебе известно о том времени и тех людях, может не соответствовать действительности, — терпеливо объясняю я. — Ковалевские — яркий пример.
— И что? — выдыхает он мне в лицо, пробежав неожиданно ласковым взглядом по моим щекам, бровям, носу, глазам, губам.
— И то… — в рифму отвечаю я, против воли почувствовав прилив смущения, как от настоящего прикосновения. — Твоя версия их измены тоже может иметь другую модификацию.
— Не думаю… — отвечает он, остановив взгляд на моих губах. — Тебя же прошу подумать…
— О чём? — удерживаюсь от безотчетного желания убрать с его лба прядь волос, нарушившую его безупречный образ и делающую его каким-то домашним, безопасным.
— О моем предложении остаться со мной, — отвечает он.
— Зачем это мне? — невежливо спрашиваю я и иду на выход, не оглядываясь и не получая ответа.
— Мы едем к моему отцу без предупреждения или ты пригласишь его к себе? — спрашиваю я, садясь в машину.
— Ни то, ни другое, — отвечает Верещагин, усаживаясь рядом.
В автомобиль садятся водитель и охранник. Еще одна машина с охраной выезжает из ворот вслед за нашей.
— Встречаться будем на нейтральной территории в окружении множества посторонних людей, — спокойно объясняет мне Никита.
— На дискотеке или на кладбище? — мрачно шучу я.
— Нет, — улыбается мне Никита. — Предложения хорошие, но я уже выбрал другое место, и твой отец с этим выбором согласился.
«Другим местом» оказывается модный ресторан с огромной летней верандой. Мы с Верещагиным садимся за центральный столик, охрана рассаживается справа и слева. Веранда почти заполнена посетителями. На редких пустых столиках стоит табличка «Столик зарезервирован».
— Почему здесь? — спрашиваю я Никиту, отпивая глоток минеральной воды.
— Отсюда твоему отцу будет крайне проблематично забрать тебя у меня, — расслабленно отвечает он.
— У тебя? — раздражаю я его вопросом.
— У меня! — жестко отвечает он, от его расслабленности не остается и следа.
На веранде, сопровождаемый администратором, появляется мой отец. Рядом с ним только Аркадий Сергеевич в шикарном сером костюме, превосходящем по элегантности и стоимости внешний вид и Верещагина, и Вяземского.
— Добрый день! — сухо говорит мой отец, садясь за наш столик.
Аркадий Сергеевич располагается за соседним зарезервированным столом в одиночестве.
— Привет, папа! — спокойным и ласковым голосом приветствую я отца, стараясь дать ему понять, что у меня всё неплохо.
— Лера! — он протягивает мне руку и нежно гладит пальцы моей руки, положенной на стол.
Я встречаюсь с глазами Аркадия Сергеевича, который церемонно кланяется мне, как будто я наследница престола, и тут же нелогично подмигивает, демонстративно поправив идеальный воротник белой сорочки и черный галстук.
Пока я размышляю, что бы это значило, Верещагин начинает говорить:
— Илья Романович! Я рад, что вы не возражали против выбора места встречи.
— Удобство места встречи зависит от темы разговора, — снисходительно отвечает отец. — Поэтому качество его я смогу оценить чуть позже. Слушаю.
Верещагин смотрит на меня с ухмылкой и молчит, как будто подталкивает именно меня к началу разговора. Что ж…
— Папа! — улыбаюсь я отцу. — Мы знаем, как погибли Ковалевские.
Приподнятая бровь Вяземского позволяет понять, что для него это сюрприз. Он явно рассчитывал на другую тему разговора. Видимо, думал, что я заставила встретиться Верещагина с ним, чтобы решить вопрос со мной. Или начать его решать.
— Что же вы знаете? — не торопится выразить свое удивление словами мой отец.
— То, что их отравили! — быстро реагирует Верещагин, не дав мне ответить.
Так… Пошел ва-банк.
— Это вряд ли, — лаская мою руку, лениво отвечает отец. — Вы можете знать, что они отравились, не более.
— Откуда? Откуда такая уверенность, что это не преступление? — бросает вопрос Никита. — Два вменяемых, трезвых, взрослых человека, опытные охотники. Не могли же они сами заменить всю соль в собственном охотничьем домике на нитрит натрия? Или они, как и мой отец, так разочаровались в собственной жизни и своем окружении, что решили таким экстравагантным способом уйти из жизни?
Чувствую всем кожным покровом, как заводится Верещагин. Чем раздражённее он становится, тем спокойнее и даже равнодушнее реагирует Вяземский.
— А что сделал твой отец? — вмешиваюсь я, вспомнив про домашнее задание от Сашки, и смело продолжаю. — Прости. Он тоже отравился?
В наступившей тишине становятся слышны звуки, на которые мы, занятые важным разговором, до этого не обращали внимания: тихие чужие разговоры, стук столовых приборов, звон бокалов, быстрые шаги расторопных официантов, легкая музыка из динамиков.
— Нет, — скрипит зубами Никита, немного побледнев, но больше ничего не рассказывает.
Во взгляде отца появляются насмешка и… сострадание, чистое, искреннее, глубокое. Через пару секунд оно исчезает, оставив место только насмешке, легкой, снисходительной.
