Транспортировка тяжелого Никиты Верещагина на тахту становится настоящим испытанием. Мы, три хрупкие женщины, с трудом затаскиваем тело большого мужчины в комнату, последние силы тратя на то, чтобы с пола положить его на тахту.
— Тяжелый, зараза! — рычит Сашка, без сил садясь прямо на пол возле тахты. — У меня прабабушка санитаркой во время войны была. Вот вообще не представляю, как она раненых с поля боя выносила! Она ростом мне до подмышки!
— Это подвиг, — серьезно, совсем не пафосно отвечает ей Варя. — Женщины способны на него не меньше, чем мужчины.
— Он не умрет? — вдруг спрашивает Сашка, Ее слова бьют меня по сердцу едва ли не сильнее, чем ударился Никита.
— Конечно, нет, — усилием воли заставляя свой голос не дрожать, отвечаю я. — Травмы головы — самые опасные. Могут быть и перелом костей черепа, и сотрясение, и повреждение мозга. Я уверена, что сотрясение есть. И не легкое. Но выкарабкается — и скоро.
Сашка странно смотрит на меня. Варя поддерживающе улыбается и по моей просьбе находит на кухне чистое полотенце. Сашка приносит в какой-то миске холодную воду. Смочив полотенце, подкладываю его под голову Никиты. Он тихо стонет. Я надеюсь, что он скоро придет в себя. Очень надеюсь.
— Не бойся! — гладит меня по плечу Варя. — Всё будет хорошо!
— Будет, — соглашаюсь я, непроизвольно гладя осунувшееся лицо Никиты, бледные щеки, высокий лоб.
Варя вдруг начинает читать стихи. Читает негромко, проникновенно, вызвав у меня спазм в горле, а у непробиваемой Сашки слезы:
— Не дави на жалость, Варька! — ворчит Сашка. — Когда он придет в себя, я ему лично врежу за все Леркины и наши переживания!
— Говори! — прошу я Варю, прижимая ладони к вискам Никиты.
— Хорошие стихи, — говорю я, взяв Никиту за руку.
— Расскажи что-нибудь повеселее, — командует Сашка. — А я думать буду, что делать…
— Есть история в тему, — быстро соглашается Варя. — Вам понравится.
Варя и Сашка сидят на полу возле тахты. Я на тахте возле лежащего на ней Никиты, еще не пришедшего в сознание. Чудесный, завораживающий Варин тембр будто предназначен для того, чтобы погружать слушателей в блаженное состояние тихого сиюминутного счастья.
— Это было очень-очень давно. Было на самом деле. В Германии. В крепости, современное название которой с немецкого переводится как «Женская верность». Итак… Начало одиннадцатого века. Междоусобица. Крепость осадил король соседнего государства и после жестоких боев взял. Но то ли приближающееся Рождество, то ли справедливый нрав короля-победителя сыграли свою роль, но… Король, перед тем как отдать захваченный городок на разграбление своим солдатам, проявляет настоящее королевское великодушие, достойное истинного монарха. Он решает утром казнить всех мужчин, но разрешает женщинам покинуть крепость и уйти, взяв с собой ровно столько, сколько они могут унести на себе. Дает на сборы одну ночь.
Дыхание у Никиты спокойное, пульс ровный. Но в себя он по-прежнему не приходит. Варя продолжает, успокаивая и завораживая своим проникновенным голосом. Была бы мужчиной — влюбилась бы в нее немедленно.
— Утром ворота крепости открываются, и перед пораженными взорами захватчиков потрясающая воображение картина: с холма спускается длинная цепочка женщин, несущих на собственных спинах своих мужчин, обреченных на смерть.
У Никиты сбивается дыхание, и я вздрагиваю, ложусь ухом на его грудь, слушаю глухие удары его сердца.
— Отказавшись от ценностей, теплой одежды, продуктов, они предприняли наивную попытку спасти самое дорогое. Король был потрясен. Легенда гласит, что на его глазах приближенные увидели слезы. Брат короля, увидев их, напомнил монарху, что мужчины — это не ценности и не предметы первой необходимости, и предложил тут же всех перебить. Однако король не разделил кровожадности брата и произнес свою знаменитую фразу: «Королевское слово дается лишь однажды и не может быть отменено».
— Он отпустил их? — вдруг волнуется Сашка.
— Не нервничай! — смеется Варя. — Ты опоздала лет на восемьсот. Нет. Не отпустил.
— Вот козел! — психует Сашка, хлопнув ладонью по половой доске.
