— Она не чокнулась, — бросается на мою защиту добрая, милая Варя. — Она растерялась и запуталась. Ей нужно время. Она сама во всем разберется. А он подождет. Вот увидите! Помните, как мы читали тетрадку Вовкиной мамы, которая в нее с юности стихи записывала?
— Помним! — кивает за нас обеих Сашка.
— Так вот! Я тогда в десятом классе первый раз прочла одно стихотворение Асадова. И запомнила на всю жизнь. Для тебя, Лерка! Слушай!
Любим мы друг друга или нет?
Кажется: какие тут сомненья?
Только вот зачем, ища решенья,
Нам нырять то в полночь, то в рассвет?
Со второго четверостишия я выпадаю из реальности. Нырять в полночь и рассвет. Красиво. Образно. Просто, но так точно.
Сашка толкает меня локтем в бок. Похоже, я пропустила почти все стихотворение. Варя уже заканчивает:
— Мне нужно к нему. Поговорить! — непонятное чувство вдруг подбрасывает меня с дивана, слова вылетают сами собой.
— Куда?! Мысли, обходя мозг, сразу выходят изо рта? — тянет меня за полы моей пижамы Сашка. — Ночь на дворе! Утро вечера мудренее. Это псих уже в дороге. Ты его хочешь вернуть с полпути? Он за рулем, возможно. Не факт, что с водителем. Это, в конце концов, просто опасно! Остыньте оба!
В раскрытую с легким скрипом дверь высовывается заспанная мордочка Вани.
— Мама! А он, правда, не мой папа? Ты не врешь?
В один прекрасный день ты обнаружишь,
что у тебя осталась только одна проблема — ты сам.
Время может вылечить абсолютно все,
дайте только времени время.
— Теперь мне всё совершенно ясно! — твердо и решительно говорит молодая женщина, прижимая к себе годовалого ребенка с таким видом, словно его сейчас заберут у нее навсегда.
— Что вам ясно? — вежливо уточняю я, с искренним интересом глядя на странную мамочку, пришедшую ко мне на прием с капризным и слабеньким сыном Добрыней.
Приём я так и не начинаю, поскольку женщина стоит у порога вот уже минут пять и, держа на руках ребенка, больно сверлит меня подозрительным взглядом.
— Вы пройдете? — спрашиваю я негромко, не вставая из-за стола. — Покажете ребенка? Вы же на приём пришли?
— Я пришла убедиться в том… в том, что вы… вы… — мама Добрыни изо всех сил старается подобрать слова.
— Что я? — уже нетерпеливо напоминаю я, отчетливо понимая, что прием затягивается, а в коридоре еще детей десять.
— Зачем вам мой муж?! — восклицает по-бабьи женщина, напугав криком собственного сына.
— А можно на мужа посмотреть? — живо интересуюсь я, с трудом вспоминая что-то невысокого роста и трогательно хрупкого телосложения.
— Даже не стесняетесь?! — пораженно спрашивает посетительница, чуть не выронив из рук ребенка.
Добрыня, испугавшись, начинает громко плакать, но воинственно настроенную мамочку это не останавливает. Наоборот, это придает ей сил и уверенности.
— Посмотрим, что скажет главврач! — пугает меня она, выпятив подбородок.
— Уверена, он прикрепит вашего Добрыню к другому участку, — отвечаю я неизменно вежливо. — Для того чтобы это сделать, совершенно не обязательно разговаривать со мной — достаточно вашего обоснованного желания. Теперь всё? Меня ждут и другие пациенты.
— Вы просто… бесстыжая! — выдыхает женщина, дергаными движениями подбрасывая ревущего Добрыню.
Без стука на пороге кабинета появляется невысокий мужчина с фигурой подростка и испуганным выражением на маленьком узком лице.
— Наташа! Наташа! — ласковым шепотом зовет он женщину. — Здравствуйте, доктор!
— Никита! Ты клялся, что останешься в коридоре! — кричит Наташа, очередной раз подбросив Добрыню.
— Да ладно! — сказала бы Сашка.
— Какая невыразимая прелесть! — пропела бы Варька.
— Здравствуйте! — говорю я, сдерживая улыбку: этот слабенький годовалый пацан — Добрыня Никитич.
— Наташа! — щуплый Никита забирает расстроенного ребенка из рук жены. — Тебе будет стыдно, когда ты поймешь, как неправа!
— Бесстыжая она, а стыдно мне? — уточняет Наташа, дрожа от гнева.
