— Между вами все хорошо? — осторожно спрашивает она нас.
— Между нами чувство, которое трудно удерживать в рамках, — снова не глядя на мать, поясняет сын. — Держусь из последних сил.
После этих его слов краснеет Таисия Петровна, а не я, как было бы положено.
— Ты смущаешь мать! — вяло возмущается она.
— Хотел смутить не ее, — честно отвечает Верещагин, прожигая меня тяжелым взглядом еле сдерживающего свой порыв человека. — Но Лера у нас человек сдержанный.
— В отца, — парирую я, внимательно наблюдая за реакцией «родственников».
Таисия Петровна нервно сглатывает, отставляя чашку с чаем. Верещагин прищуривается и говорит:
— Я вижу.
Я понимаю, какое чувство он имеет в виду. Это презрительная ненависть. Он презирает меня за то, что сделали когда-то мой отец и его мать. Почему же тогда не самого себя?
— Я устала и хотела бы отдохнуть, — обращаюсь я к «мужу». — У меня много планов на завтрашний день.
— Можно ознакомиться? — лаская взглядом мою шею, интересуется Никита. — Я мог бы помочь.
— Это девичьи заботы, — отмахиваюсь я, вставая и вопросительно глядя на Верещагина.
Он тоже встает и протягивает мне руку. Под подозрительным взглядом матери мы выходим из гостиной и снова поднимаемся по лестнице с чудесными птичками на поворотах перил. Теперь это не второй, а третий этаж. За нами бесшумно движется Виктор Сергеевич.
— Уверена, что мы идем не в мою спальню? — с ленивой усмешкой спрашивает Верещагин.
— Надеюсь на это, — отвечаю я и оказываюсь прижатой к нему.
— Ты не можешь этого не чувствовать, — шепот щекочет висок и ухо.
— Чего? Можно пару подсказок? — уточняю я.
— Влечения, желания, — подсказывает Верещагин, положив большую ладонь на мою спину и поглаживая ее.
— Не буду извиняться, но… нет… не чувствую, — честно вру я, мягко освобождаясь от объятий. — И мне неприятно, Никита.
— Что именно тебе неприятно? Это? — Верещагин привлекает меня к себе и прижимается к моему лбу в каком-то целомудренно братском поцелуе.
— Это неприятно? — Никита спускается поцелуем на переносицу, на кончик носа, на губы.
Этот поцелуй как обещание чего-то большего, намного большего. Мужские губы не сминают мои, как в предыдущий раз, а будто пробуют на вкус. Легко, словно опасаясь, что вкус может не понравиться, не подойти, оттолкнуть. Потом эта робость преодолевается настойчивым напором: мои губы пытаются раздвинуть, но это не получается.
— Мне казалось, что ты понимаешь человеческую речь, — равнодушно упрекаю я, не вырываясь и не повышая голоса.
— Кукла тряпичная! — резко бросает Верещагин, сжимая кулаки и отступая назад на шаг.
Позади нас раздается негромкое кашлянье.
— Ты еще и дуэнья? — раздраженно, желчно спрашивает Никита, оборачиваясь к Виктору Сергеевичу.
— По вашему же приказу, — спокойно напоминает охранник.
— Это приказ касался всех, кроме меня, — металлическая интонация появляется в голосе Верещагина.
— Таких уточнений вы мне не давали, — продолжает настаивать Виктор Сергеевич.
— Где же моя комната? — прерываю я диалог мужчин.
— Я покажу, — Виктор Сергеевич жестом предлагает мне двигаться дальше по коридору.
— Доброй ночи! — вежливо желаю я Верещагину и иду за охранником.
— Я буду под дверью, спокойной ночи! — Виктор Сергеевич поворачивается, чтобы выйти из гостевой спальни, в которую только что меня привел.
— Зачем? — не могу удержаться от легкой иронии. — Охранять от собственного хозяина?
— Работодателя, — поправляет меня Виктор Сергеевич.
— Есть разница? — не верю я.
— Да, — отвечает он просто и уверенно.
— Вы всерьез будете караулить меня под дверью? — пытаю я охранника.
— Не караулить. Охранять, — он снова меня поправляет.
— От кого? — улыбаюсь я. — От Верещагина или вора-домушника?
— От всех, — улыбается он в ответ. — Спокойной ночи!
Аккуратно вешаю свой костюм на пустые вешалки в пустой шкаф. На полках нахожу несколько махровых халатов, женских домашних костюмов разных цветов и разных размеров в магазинной упаковке. Невольно ухмыляюсь. Под любую невесту и жену подойдет, любого калибра: маленькую и высокую, стройную и пухленькую.
В бело-розовой ванной комнате (для Барби!) есть все, чтобы снять макияж, а потом его нанести. Господин Верещагин приготовил для любой гостьи практически все. Будут в восторге женщины всех возрастов и типажей. От разнообразия выбора косметики захлебнутся слюной и брюнетки, и шатенки, и блондинки. Смотрю на разноцветные баночки. Варька на моем месте схватила бы каждую и перенюхала бы содержимое.
Контрастный душ принимаю, тщательно спрятав волосы под шапочку. Не хочется их мочить и потом долго сушить. Сосредоточенно, не торопясь, расчесываю волосы перед изящным дизайнерским туалетным столиком с изогнутыми ножками. Собравшись мыслями, звоню Сашке и долго, подробно пересказываю события сегодняшнего вечера.
- Вот индюк! — возмущается Сашка.
— Почему индюк? — смеюсь я.
Я расслабляюсь, как только слышу Сашкин голос, словно перелезла из новых жмущих туфель в старые любимые тапки.
— Не знаю! — хохочет Сашка. — Пришло в голову. У бабушки в деревне был. Огромный, противный и злой.
— Огромный и злой — да, — подтверждаю я. — Но не противный.
