— Один папик своей чике на новый год подарил, — рассказывает Евгений. — Не справились — выбросили.
— Выбросили? — не верю я.
— Натурально выбросили! — подтверждает Женька. — Не продали, не сдали в приют, не подарили кому-то, а выпустили на улицу. Зимой. В минус двадцать.
— Его в один из приютов, которым Никита Алексеевич помогает, принесли добрые люди, соседи этих извергов, — подключается к рассказу Евгений. — Мы его еле выходили. Мы там подрабатываем с Женькой по вечерам волонтерами.
— Дядя Федор посоветовал его домой забрать от собак и кошек, чтобы мальчик успокоился и привык к нормальной жизни. Переговоры ведем с тремя зоопарками, чтобы его пристроить, — Женька разливает по чашкам свежезаваренный чай.
— Дядю Федора пристроить? — шутит Верещагин, передавая Федору Тимошку и садясь за стол.
— Очень смешно! — фыркает ветеринар, садясь рядом с обезьяной на коленях.
— У нас всего три стула, — извиняется передо мной Женька, садясь на колени к мужу.
— Войдем! — откликается Никита, и не успеваю я понять, что происходит, — как оказываюсь на коленях Верещагина.
Произошедшее никого не удивляет. Мужчины на стульях. Жены на коленях мужей. Тимофей на коленях ветеринара. Сижу на крепком теплом колене, выпрямив спину и напрягшись. Верещагин успокаивающе хлопает по моему бедру ладонью, так же, как он хлопал некоторое время назад по обезьяньей спинке.
Увидев, что я напряглась, Федор подмигивает мне и говорит Верещагину:
— Поменяемся?
Получив в ответ на свое предложение строгий предупреждающий взгляд, Федор нарочито громко вздыхает и продолжает вредничать:
— А почему я не знал, что ты женился?
— А должен был? — иронично выгибает бровь Никита.
— Я бы тебе сказал, — обиженно отвечает Федор.
— Это был порыв, — лениво поглаживая меня по бедру, говорит Верещагин. — Мы не смогли удержаться и поняли, что должны быть вместе немедленно.
Ни его слова, ни поглаживания не провоцируют меня на ответ. Сижу на коленях «мужа» и молчу.
— Угощайтесь! — хлебосольным широким жестом Женька показывает гостям на стол и обращается к Тимофею. — А ты, пипетка, на диете!
Тимофей подозрительно прищуривается, глядя на хозяйку, явно сомневаясь в значении слова «пипетка», но, видимо, не найдя совпадений в своем словаре, ничего не предпринимает.
— Попей еще водички, дружок! — просит его Федор.
Тимофей же вдруг обращает внимание на меня, вернее, на мою маленькую темно-коричневую сумочку, которую я зачем-то взяла с собой из машины и теперь глупо держала, сидя на чужих коленях. Тимоша шустро хватает сумочку своими черными почти человеческими руками с детскими пальчиками и ноготками. Встретив сопротивление, Тимофей добавляет к рукам ноги, ничем от рук не отличающиеся.
— Тим! — громкий и строгий окрик Верещагина застает обезьянку врасплох, и она выпускает из рук-ног мою сумочку. — Нельзя!
Тимофей обижается и, обняв Федора за шею, прячет мордочку на его плече.
— Это какая обезьяна? — миролюбиво спрашиваю я у Федора, гладящего животное по спине.
— Зеленая мартышка, — почему-то шепотом объясняет мне Евгений. — Но он не любит это слово. Наверное, когда его ругали и били хозяева, они его постоянно говорили.
— Его били? — ужасаюсь я.
— Постоянно, — вздыхает Женька. — Федор его долго лечил.
— Я знаю, что это прозвучит грубо и жестоко, но я хотел бы, чтобы таких людей наказывали соответственно, — Федор меняется в лице, его голубые глаза вспыхивают огоньками гнева. — Хозяйка, эта дура, (обезьянка хлопает Федора ладошкой по лбу) била Тимошку ремнем. Настоящим мужским ремнем. Пряжкой! На мой взгляд, ее не надо судить по тем законам, которые у нас есть. Ей надо выписать ровно столько ударов пряжкой ремня, сколько раз она била несчастное животное. Причем, лупила, куда попало: по спине, по голове, по ногам. Как вы думаете, Лера? Вот ваш муж поддерживает мое мнение.
Не ожидая такого серьезного вопроса и не зная, что ответить сходу, я растерянно молчу.
— Женька, добрая душа, всё ждет, когда по стране над такими садистами суды будут с реальными приговорами, а не штрафами, — разбавляет молчание Евгений.
— Не согласен! — горячится Федор, беря второй пряник и откусывая от него почти половину. — Вот получила бы она тридцать ударов пряжкой по холеному лицу, по загорелым плечам, по тонким рукам с маникюром…
— Тогда кому-то, такому, как вы, Федор, надо будет стать палачом, — осторожно, но осознанно говорю я охваченному праведным гневом ветеринару. — Вы думаете, это легко?
Федор распахивает на меня свои голубые глаза, в которых отражается изумление.
— Я?
— Вот вы бы, будь у вас такая возможность, взяли бы на себя выполнение приговора? — настаиваю я. — Кто-то же должен привести его в исполнение? Почему не вы, если так сильно веруете в «око за око»?
— А ты, любовь моя, — Верещагин разворачивает меня к себе лицом, — не согласна с Библией?
— Это слишком буквальная трактовка, — дерзко говорю я, встречаясь с ним взглядами. — Я верю в возмездие.
— Где? Когда? После смерти? — Никита резко бросает в мою сторону вопросы. — Не поздновато?
Я прекрасно понимаю, что мы с ним сейчас говорим не о животных и их истязателях, а о своих отцах.
