— Мы не можем знать наверняка, что каждый из нас получит по заслугам там. Поэтому, я уверен, каждый должен получить здесь. Причем, соразмерно содеянному, — Верещагин сух, зол, категоричен.
— Проблема в том, что считать соразмерностью, — вздыхает Федор. — Я понимаю, что хочет сказать Лера. Помнишь нашу первую неспасенную собаку, Никита?
Я чувствую, как мышцы ног и рук Верещагина напрягаются.
— Не будем об этом! — Никита запрещает Федору продолжать. — Давайте спокойно попьем чай. Тебе какой, Лера, зеленый или черный?
— Спасибо, я еще завтрак не переварила, — устало улыбаюсь я, отказываясь и вставая с колен «мужа».
— Ну, тогда мы, пожалуй, пойдем, — встает и Верещагин. — Спасибо, Федор, за помощь. Я сейчас вызову тебе такси. И вам спасибо, ребята, что Тимошку приютили.
— Приходите проповедать Тимку! — Женька провожает нас до дверей в обнимку с Евгением, а Тимошка ерзает на руках у ветеринара, с вожделением глядя на мою сумочку.
Представляю себе, как этого милашку с круглыми выразительными глазами бьют ремнем по голове, мордочке, ручкам и ножкам, и сердце сжимается в тошнотворном сочувствии.
— У вас, Лера, нет какой-нибудь живности, чтобы я мог ее наблюдать, лечить, если придется? — спрашивает Федор, лукаво улыбаясь. — Может, рыбки аквариумные или попугайчик?
— Нет, — улыбаюсь я в ответ, широко, искренне. — Из живности у меня есть только муж.
— Я мог бы попробовать полечить и его, — чешет затылок ветеринар. — Но что-то мне подсказывает, что, как Тимошка, этот зверюга не дастся.
За «зверюгу» Федор тут же получает черным кулачком по щеке.
— Ты считаешь меня палачом? — неожиданно спрашивает Верещагин уже в лифте.
— Не важно, что считаю я, — медленно отвечаю ему. — Важно, что решил для себя ты. А ты решил мстить. Значит, ты не палач. Палач не может испытывать к жертве никаких чувств: ни ненависти, ни сочувствия. Это его работа. А ты презираешь и ненавидишь.
— Ты права, — крепкое объятие чуть не заставляет меня охнуть от неожиданности. — Я полон чувств. Разных. Противоречивых. Сильных. Значит, я не палач? Так кто же я?
— Реши сам, — выскальзываю из его рук и выхожу из лифта.
— Ты снова не спрашиваешь, куда мы едем? — севший в машину Верещагин зол и насмешлив. Виктора Сергеевича нет. Никита за рулем. Я на переднем сиденье.
— Зачем? — устало отвечаю я. — Или сам скажешь, или увижу.
— Ты… — Никита пытается выразить мысль, но не может подобрать слова. — Ты какая-то странная. Не сопротивляешься. Не просишь ни о чем. Не спрашиваешь.
— Хорошо, — поворачиваюсь к нему. — И куда мы едем?
— Гулять, — неопределенно отвечает он.
— В лес? — грустно усмехаюсь я.
— В тихое место, где можно поговорить, — отвечает он.
— А мы не наговорились? — уточняю я.
— Ты же хотела расставить все точки над «и»? — интересуется он. — Даже требовала.
— И что будет тихим местом? — рассеянно спрашиваю я, думая о своем.
— Сокольники, — Верещагин зловеще улыбается мне. — Мы там гуляли с отцом. Теперь там есть сад астрономов. Там я не был. Давно хотел посмотреть. Посмотрим вместе, как добропорядочная супружеская пара.
Через астральные ворота мы входим в сад астрономов и довольно долго, почти полчаса, молча бродим по кольцам планет, останавливаясь возле их скульптурных изображений. Недалеко от шарообразной конструкции «Луна» мы находим скульптуру «Целующиеся улитки».
— Их три, — говорю я. — Мама, папа и ребенок.
— Да, — соглашается Верещагин. — Здесь надо гулять с ребенком. Когда я был маленьким, сада астрономов еще не было. Мы с отцом гуляли вдоль прудов с Еремой и Фомой.
Отвечая на мои приподнятые брови, продолжает:
— Первый — курцхаар, второй — дратхаар. Легавые. Мой отец был прекрасным охотником.
— У тебя тоже есть собаки? — спрашиваю я. Мне действительно интересно.
— Есть, — отвечает Никита. — У меня испанский пойнтер Туман.
— Ты любишь собак? — задаю глупый вопрос.
— Конечно! — интонация ответа доказывает мне, что вопрос был по-настоящему глупым.
— А что случилось с первой неспасенной собакой? — осторожно уточняю я.
Никита болезненно морщится:
— Не хочу об этом говорить. Забыть хочу. Не получается. Но именно ее судьба привела меня к мысли об обязательном возмездии. Здесь и сейчас. И никак иначе.
— Чьими руками? — настаиваю я на своей позиции. — Чьими руками возмездие?
— Ты же слышала расхожую теорию об эффекте бумеранга? — спрашивает Верещагин.
Мы не спеша идем по аллее парка, и я, как ни стараюсь, не вижу Виктора Сергеевича.
— Слышала, — киваю я. — Теория заслуживает внимания, но не всегда срабатывает на практике.
— Чтобы она срабатывала, надо ей помочь, — Верещагин плотно сжимает челюсти, словно еле сдерживает негодование и это усилие поможет его сдержать.
— Тогда это не теория, — честно отвечаю я. — А ее нарушение. Если бумеранг, то он должен сработать сам. По принципу «Что посеешь, то и пожнешь».
— Да-да, — отмахивается от моего довода Верещагин. — Я помню: «Как аукнется, так и откликнется», «Не рой другому яму — сам в нее попадешь».
— Но ты роешь? — иронизирую я. — Помогаешь фольклору? Бумеранг должен вернуться сам. Им управляет только тот, кто бросил.
