— Тогда объясни, почему он возвращается не ко всем? — из интонации Верещагина исчезает насмешка, сменившись досадой. — Что мешает ему вернуться? Моего отца нет. Твой есть.
— Твой отец сам так решил, — еле успеваю сказать я, как оказываюсь расплющенной о каменное тело.
— Мой отец, — сквозь зубы цедит Верещагин, — слепо верил в любовь и дружбу. А твой, как лучший друг, смог показать, что одним поступком можно предать и то, и другое.
Впервые начинаю оказывать физическое сопротивление, упираясь руками в его грудь и отталкиваясь.
— Твоя мстительная натура, излишняя самоуверенность и высокомерие не дают тебе понять, что ты превращаешься в монстра, — выплевываю я. — Тебе жаль свою неспасенную первую собаку, зеленую мартышку Тимофея, но совершенно не жаль меня.
Верещагин тяжело дышит, опустив руки и не пытаясь меня схватить.
— Я дочь Верещагина. Какое отношение я имею к истории наших отцов? Это подло — пытаться использовать меня в качестве орудия возмездия, — мне становится холодно, и я обхватываю свои плечи руками.
— Подло?! — почти рычит Верещагин. — Подло использовать влюбленную в тебя женщину за спиной верящего тебе мужчины. Подло замаскировывать под чувства элементарную жадность и стремление к выгоде. Подло не выстрелить в упор, а вложить огнестрельное оружие в руки самой жертве. Подло высказывать соболезнование убитой горем вдове и пытаться предложить помощь сыну, зная, что помогал погибшему нажимать на курок.
— Повторю свой вопрос, — настаиваю я. — Меня в этой цепочке твоих рассуждений нет.
— Есть, — вдруг успокаивается Никита. — Ты ахиллесова пята своего отца. Ты отработаешь свое предназначение.
— Ты лжешь, лжешь сам себе, — упорно возражаю я. — За столько лет ты просто пережил свой собственный план. Фарс с браком вообще за пределами добра и зла.
— За пределами? — Верещагин начинает смеяться. Зло, опустошенно, саркастически. — Что страшного, трагического в своей жизни ты пережила, жена моя? Хоронила родителя? Выла на луну от бессилия перед человеческой жестокостью? Была предана другом? Потеряла любовь, которая была смыслом твоей жизни?
— Ты смешал свою жизнь, свои эмоции и переживания с чувствами и поступками собственного отца, — глубинная злость питает меня энергией сопротивления. — Это твоя боль, но не твоя война. Если мой отец виновен, жизнь накажет его лучше, чем ты. Иначе ты рискуешь потерять больше, чем пытаешься вернуть. Я честно пыталась тебя понять. Но я не согласна с твоей трактовкой событий и твоей попыткой вмешательства в мою жизнь. Я хочу вернуться к отцу. К тебе я больше не поеду.
— Поедешь, — Верещагин смотрит на часы, достает из кармана пиджака телефон и подает мне. — Звони отцу именно с моего. Просто нажми на зеленую трубочку.
Подавив порыв бросить телефон в кусты, нажимаю на кнопочку.
— Лера! — голос отца по-деловому сух и серьезен. — Всё в порядке?
— Относительно, — уклончиво отвечаю я. — Ответ зависит от того, что ты хочешь узнать.
— Он не трогал тебя? — осторожно спрашивает Вяземский.
— Нет, — морщусь от того, что задан не тот вопрос.
— Я тороплюсь, как могу, — в голосе отца появляется просительная нотка. — Побудь с Верещагиным еще немного, пожалуйста. Скоро я тебя заберу.
— Почему я не могу уехать сейчас к тебе или домой, к матери? — настаиваю я.
— Потому что сейчас нельзя, — торопится ответить мой отец. — Не волнуйся, у меня всё под контролем. Скоро. Я обещаю.
— Что мешает мне уехать домой, плюнув на вас обоих? — не удерживаюсь я от вопроса.
— Он не отпустит тебя, Лера, — в голосе отца появляется металл. — Ты только ухудшишь ситуацию. Тебе нельзя сейчас ничего предпринимать. Тем более, уходить от него.
— Ты уверен, что он не хочет меня убить, — говорю достаточно громко, чтобы Верещагин слышал каждое слово, — покалечить, опозорить, унизить.
Каждое слово Верещагин воспринимает болезненно, как погружение бура стоматолога в больной зуб без анестезии.
— Дорогая, — отец торопится переубедить меня, — что бы он тебе ни говорил, чем бы ни пугал, он бессилен против меня. Поэтому и пугает.
— Достаточно! — Верещагин протягивает руку за телефоном. — Отвези ее!
Возле меня Виктор Сергеевич с моим плащом. Получив телефон обратно, Верещагин уходит от нас по аллее, не сказав ни слова и не оборачиваясь.
— Пойдемте в машину, Валерия Ильинична, — Виктор Сергеевич заботливо накидывает мне на плечи плащ.
— У меня к вам два вопроса, — резко сбрасывая плащ с плеч обратно ему на руки, говорю я. — Не ответите — никуда не пойду, и вам придется вести меня силой. А это привлечет внимание.
— Вы уверены, что я знаю ответы на эти вопросы? — темно-серые глаза охранника светятся беспокойством и бесконечным терпением.
— По поводу первого — надеюсь, что да. Второго — точно да, — отвечаю я.
— Слушаю, — короткий кивок согласия.
— Не знаете ли вы, что случилось с первой, не спасенной Верещагиным собакой?
— Это был спаниель. Подростки-наркоманы избили его, зачем-то побрили избитого налысо, до голой кожи, а потом подожгли.
Я пораженно молчу. И Виктор Сергеевич молчит, размышляя и разглядывая меня, как будто хочет по выражению моих глаз понять мои мысли.
