Но Верещагина бесит не мой уравновешенный тон, а мои слова и я сама. Он неожиданно встает со мной на руках и сажает меня на черную каменную поверхность большого стола, раздвинув мои ноги в стороны и встав между ними. Мягкое серое домашнее платье на молнии сдается без боя: молния разъезжается, распахивая полы халата и являя его затуманенному взору красный кружевной пеньюар. В первые мгновения мне кажется, что белки его карих глаз становятся красными, отразив, как зеркало, цвет моего белья.
— Свобода от чего? — тяжело дыша и не отводя взгляда от кружев, спрашивает Верещагин. — От эмоций? От правды? От ответственности за эту правду?
Запрещая себе истерически дергаться, не пытаясь запахнуться, я ловлю его бешеный взгляд и медленно, стараясь не выпасть из кокона равнодушия, отвечаю:
— Свобода от тебя — залог моего счастья.
— А ты его заслужила? — рычит Верещагин, прижимаясь губами к моей ключице и целуя сильно, болезненно.
Не хватало еще, чтобы, кроме синяков, на мне остались кровоподтеки. Прихожу в движение, настойчиво пытаясь слезть со стола, но все мои потуги бессмысленны. Широкие ладони на моей спине давят, заставляя меня прижаться к его голой груди, его губы перемещаются на плечо, а зубы захватывают бретельку и тянут ее вниз.
— Прекрати! — прошу я спокойно, удерживая внутри себя гнев и злобу.
Мужские губы тянут поцелуй от плеча по шее к подбородку.
— Прекрати! — прошу я в последний раз, но он, не обращая внимания на мои слова, добирается до моих губ.
И снова это не нежность и ласка, а напор, раздражение и боль. Внутренне сгруппировавшись, одновременно толкаю Верещагина в грудь руками и тут же, сведя и поджав ноги, бью его ногами. Ошарашенный мужчина практически отлетает к противоположной стене, ударяется спиной и с недоумением смотрит на меня.
— Будем считать, что меня обидел не ты, а алкоголь и горе, — медленно, не поворачиваясь к противнику спиной, двигаюсь я к дверному проему.
Мой тактический маневр почти удается, но Верещагин делает рывок, слишком быстрый для нетрезвого человека, и успевает схватить меня за талию.
— Не смей меня трогать! — сквозь зубы цежу я, откидываясь назад и прогибаясь.
— Спортивное прошлое? — восхищенно усмехается Верещагин и хамит. — Инсценируем Камасутру?
Звук пощечины, раздающийся в тишине спящего дома, заставляет меня вздрогнуть, а Верещагина отпустить меня.
— Хам! — как можно спокойнее констатирую я.
— Между мужем и женой могут быть и такие шутки, — хмуро отвечает он, потирая левую щеку.
— Я-тебе-не-жена! — чеканю я, продолжая отступать.
— Запамятовала? — ухмыляется он, продолжая наступать. — Документы еще действительны.
— Это насилие, — напоминаю я.
— Разве? — нагло удивляется он. — Мне казалось, что это супружеские обязанности, которые пора выполнять.
— У тебя поехала крыша! — заявляю я. — Твой гарем-курятник готов их выполнить вне очереди!
— Очередь устанавливаю я. Твоя ревность меня возбуждает, — ласково говорит Никита, делая шаг в мою сторону.
Я не успеваю выйти из кухни — оказываюсь прижатой к прохладной стене.
— У тебя сумасшедшая красота, — быстрые и частые поцелуи покрывают мое лицо, каждый его сантиметр. — Я с ума схожу!
— Туман, — не найдя другую возможность его остановить, напоминаю я. — Сегодня умер Туман. Ты помнишь, что его отравили?
Мощное тело вздрагивает. Поцелуи прекращаются. Руки мужчины перемещаются на мое горло, слегка сдавливая его.
— Ты что-то знаешь? — хрипит он, во взгляде страсть и горе, а еще ненависть.
— Никита! — женский голос в тишине сонного, погруженного во мрак дома, в котором ярким пятном выделяется кухня, звучит неожиданно.
В дверях кухни стоит Рита. В дверях кухни «нашего» дома, адрес которого она не знает. Ночью.
— Рита? — Верещагин отпускает меня и недоуменно смотрит на взволнованную женщину. — Ты как здесь?
— Мне надо было срочно тебя увидеть, — бормочет Рита, уставившись на мое белье. — Вот я и…
— Валерия Ильинична! — окликает меня Виктор Сергеевич, стоящий за Ритой. — Вас проводить в вашу комнату?
В жизни нет безвыходных ситуаций,
есть только непринятые решения.
Вся твоя жизнь на 90 % зависит от тебя самого
и лишь на 10 % от обстоятельств,
которые на 99 % зависят от тебя.
— Можно я приеду? — первое, что говорит Сашка, выслушав утром мой рассказ о ночном происшествии на кухне. — Или тебе запрещено принимать в этом доме друзей?
— Не знаю. Я не спрашивала, — задумчиво говорю я. — Но, думаю, пока рано. Всё очень запутанно и остро. Сначала надо разобраться с отравлением Тумана. От этого многое зависит.
