— Да, — после короткого перерыва на вздох говорит Федор.
Поднимаю на него глаза и вижу страдание и скорбь на искаженном гримасой лице. В глазах симпатичного блондина усталость и настоящее горе. Киваю, не в силах сказать что-то еще, нервно кутаясь в куртку.
— Федор! — негромко окликает друга Никита.
— Не смотри туда, — просит меня Федор, резко сжимает мою безвольно висящую вдоль тела руку и идет к Верещагину и Туману.
Сначала я отворачиваюсь, чувствуя, как мутные слезы наполняют глаза и размывают видимость. Потом неведомая сила заставляет меня повернуться обратно. Я вижу мрачную решимость на лице Верещагина, бледное спокойствие Федора, закрытые глаза собаки. В размытой слезами картинке в руках Федора появляется шприц. Неожиданно, не переставая держать пса за лапу, Верещагин поднимает лицо в мою сторону, и я вижу слезы в его больших выразительных глазах. Скорбные мужские слезы. Это практически невыносимо. Снова отворачиваюсь, чувствуя, как бухает тяжелыми толчками мое сердце.
— Лера! — окликает меня Федор.
На берегу нет ни Верещагина, ни собаки. В сознание врываются тихий плеск воды у берега, далекий шум автострады, шелест листьев прибрежных кустов и дыхание молодого мужчины.
— Где Никита? — спрашиваю я, но никаких звуков мой рот не произносит, прокашливаюсь и спрашиваю еще раз.
— Они с Туманом ушли в лес, — отвечает Федор, протягивая руки и неожиданно обнимая меня, прижимая к себе.
Позволяю ему это делать без сопротивления. Но слез нет. Есть только першение в горле и головная боль, напавшая резко и выкручивающая виски, давящая на затылок.
— Они ушли? — глупо переспрашиваю.
— Никита понес Тумана в лес. Хоронить. Им надо побыть одним, — шепчет мне Федор. — Не стесняйся, поплачь.
— Я никогда не видела эту собаку, — зачем-то сообщаю я Федору. — Сегодня первый раз. И последний.
— Туман у Никиты давно. Пойнтеры — очень преданные собаки. Охотники, не сторожа. Верещагин сегодня потерял настоящего друга, — говорит мне Федор, гладя плечи и унимая дрожь.
— Я понимаю, — отвечаю я. — Его отравили. Так сказал ветеринар скорой. Кто?
— Никита разберется, — обещает мне Федор.
Мы стоим и смотрим на тихую воду, ничего больше не говоря и не двигаясь. Потом мы долгое время сидим в машине, ожидая ее хозяина. Затем снова стоим у воды. Федор по-прежнему обнимает меня за плечи и поддерживает. Не возражаю, чтобы его не обидеть.
Верещагин появляется только через час. За нашими спинами раздаются тяжелые шаги и такое же тяжелое дыхание. Мы с Федором оборачиваемся и смотрим на приближающегося Никиту. Лицо мертвенно спокойное, глаза темные и пустые, челюсти плотно сжаты. Равнодушный взгляд скользит по нашим лицам, опускается на мои плечи и руки Федора, постепенно меняясь на колючий и недобрый. Федор тушуется и отдергивает руки.
— Возвращаемся? — осторожно спрашивает Федор.
Верещагин кивает и бросает Федору ключи, молча показывая, что тот теперь за рулем. Никита садится на заднее сиденье рядом со мной. Автомобиль начинает движение, и Верещагин неожиданно обнимает меня, крепко, даже жестко. Сильные пальцы берут за подбородок, приближая мое лицо. Это больно, но я молчу. В карих глазах читаются разочарование, усталость и досада.
— Как же легко вы забираете чужие жизни! — цедит Верещагин и неадекватно своим словам целует.
Поцелуй долгий, болезненный. Поцелуй-наказание. Ему не удается раздвинуть мои губы, и он внезапно отпускает меня, даже отталкивает. Ничего не говорю, просто отсаживаюсь от мужчины как можно дальше, почти прижимаясь к автомобильной двери. Верещагин расслабляется, вытягивает ноги и откидывается назад, положив голову на высокий подголовник. Мужчина, больше ни разу не посмотрев на меня, закрывает глаза. В такой напряженной тишине и возвращаемся в «наш» дом.
Федор и Никита остаются во дворе возле автомобиля, а меня на крыльце встречает Виктор Сергеевич.
— Добрый вечер, Валерия Ильинична, — сочувственно говорит он и советует. — Вам нужно отдохнуть перед ужином.
— Значит так, — обращаюсь я к своему охраннику. — Я не буду ужинать. Не хочу. Я ухожу в свою комнату до утра. И попробуйте только возразить.
— Что вы! — печально улыбается он. — И не посмею.
Занимаю руки и мысли горячим душем, мытьем головы, сушкой, укладкой волос. Трачу на это не меньше двух часов. Пару раз за дверьми раздается голос Виктора Сергеевича, предлагающего то чай, то легкий ужин, то какую-нибудь помощь. От всего отказываюсь и прошу до утра меня не беспокоить.
Сашкин звонок застает меня врасплох. Я сижу перед туалетным столиком и с досадой смотрю на травмированную жестким поцелуем нижнюю губу. Распухшая, она доставляет дискомфорт легкой болью.
— Лера! С тобой хочет поговорить твой жених! — смеется в трубку Сашка.
— Привет, Ванюшка! — ласково говорю я, представив Сашкиного четырехлетнего сына. — Я по тебе соскучилась!
— Я тоже соскучился, — совершенно серьезно говорит Ваня. — Когда ты приедешь?
— Не очень скоро, — вздыхаю я, не хочется обманывать ребенка. — Но я постараюсь пораньше. Очень постараюсь, дружок!
— Я накопил уже триста рублей, — с гордостью сообщает мне Ваня. — А ты?
