После разговора с Ритой, Никита отключает телефон и странным чужим голосом говорит:
— Мне надо ехать. Срочно. Туман!
— Какой туман? — не понимаю я. — Где?
— Моя собака. Пойнтер Туман. Он умирает.
— Конечно, — теряюсь я, не зная, что сказать.
— Ты едешь со мной! — выходя из гостиной, категорично командует Верещагин.
— Зачем? — спрашиваю я его каменную напряженную спину. — Я не собираюсь пользоваться ситуацией и сбегать!
— Я тебе не верю! — не оборачиваясь, отвечает Никита.
В салоне автомобиля устанавливается вязкая, неподвижная, давящая тишина. Видимо, что-то случилось, поскольку ситуация для Верещагина оказалась неожиданно трагической.
Автомобиль еще движется во внутреннем дворе дома семьи Верещагина, а взволнованная Рита, с красным заплаканным лицом, уже бросается под колеса, обегая машину скорой ветеринарной помощи.
— Никита! — воет она, бросаясь Верещагину на шею, и некрасиво причитает. — Как же так?!
Верещагин отцепляет Риту от себя, отставляет ее в сторону и хрипло спрашивает:
— Где он?
— В гостиную принесли, когда скорую вызвали, — семенит за Никитой Рита.
Виктор Сергеевич помогает мне выйти из машины и накидывает на плечи плащ. Я не успела переодеться, честно говоря, и не вспомнила о том, что это надо сделать, поэтому по-прежнему в домашнем платье-халате и балетках.
В гостиной на диване на клетчатом пледе под капельницей лежит большая охотничья собака. Мощное, подтянутое, пропорциональное тело, серое с черными пятнами, занимает собой почти весь диван. Шея длинная, мускулистая. Большая коричневая голова откинута назад. Двое мужчин в ярко-синих халатах негромко переговариваются между собой.
Верещагин встает на колени возле дивана, положив одну руку на передние лапы пойнтера, а вторую на его голову.
— Что с ним? — спрашивает он срывающимся на хрип голосом. — Действительно, отравлен?
— Да, — отвечает один из врачей. — Мы промыли ему желудок, поставили капельницу, но…
— Но что?! — рычит Верещагин.
— Но это мало поможет, — вежливо и спокойно отвечает ветеринар. — Мы не дали ему умереть, чтобы вы могли с ним проститься.
— Почему? — очень тихо говорит Никита. — Чем он мог отравиться?
— Он и не мог, — так же тихо обращается к Верещагину второй врач. — Его отравили. Яд сильный и доза слишком большая. Я бы посоветовал вызвать полицию.
— Совсем ничего нельзя сделать? — поднимает голову Никита. Лицо бледное, глаза бешеные и темные.
— Можно, — осторожно отвечает первый. — Можно продлить его мучения на несколько недель, даже месяцев. Но он не будет ходить, видеть и слышать.
Всё это время я стою в дверях гостиной, спиной опираясь на грудь Виктора Сергеевича. Происходящее кажется невероятным, нелепым и страшным. Впрочем, таким оно и является.
— Как же так?! Как же так?! — мечется по гостиной Рита, до этого момента замершая рядом со мной, а сейчас беспрерывно мерящая широкими шагами комнату. — Надо его лечить! Лечите немедленно! Никита! Что ты молчишь?!
Никита резко вскидывает голову:
— Сядь!
Его окрик, нервный и грозный, действует на Риту мгновенно — она, пискнув, плюхается в рядом стоящее кресло.
В течение последующего часа ветеринары сидят возле собаки, лежащей под капельницей. Рита уходит в свою комнату (выяснилось, что у Риты есть в этом доме своя комната) плакать. Верещагин, мрачный, рвущий сердце мертвым выражением лица, отдает мне приказ переодеваться и готовиться к поездке.
— Переодеться во что? — тихо спрашиваю я, не глядя ему в глаза.
— Что-нибудь спортивное и теплое, — бросает он и выходит, говоря с кем-то по телефону.
Надеваю черные джинсы и серый свитер оверсайз с высоким воротом, беру с собой стеганую куртку и спускаюсь вниз. Чудесные деревянные птички на перилах лестницы кажутся живыми и теплыми на ощупь, снова не отказываю себе в удовольствии их погладить.
Глядя на приехавшего Федора, который, осмотрев собаку, разговаривает с Никитой, уезжающую ветеринарную скорую, опухшую от слез Риту, я вдруг понимаю, что пошел обратный отчет времени, тягостно давящий на виски и глаза. С того момента, как Федор, увидев меня, грустно улыбается и здоровается, минуты начинают идти физически ощущаемо.
Рыдающую Риту, уцепившуюся за руку Верещагина, Никита с трудом отрывает от себя и передает в руки одного из охранников.
Огромный черный внедорожник. Верещагин садится за руль. Я, Федор и Туман в салоне. Более двух часов в пути. И молчание, звенящее молчание, из-за которого закладывает уши.
Мы приезжаем на берег небольшой реки. Никита берет собаку на руки и, вытащив из салона, бережно кладет на расстеленный на гальке плед. Туман в сознании, он тяжело дышит, но не скулит. Большие умные темные глаза почти такого же оттенка, что и у хозяина, с мукой и болью смотрят на него.
— Ну что ты, друг? — ласково спрашивает пса Верещагин, садясь на плед рядом. — Скоро не будет больно, обещаю.
Федор обнимает меня за плечи и отводит в сторону. Мы стоим с ним на береговой гальке и смотрим на темную осеннюю воду. Меня трясет мелкой противной дрожью.
— Замерзла? — шепотом спрашивает Федор.
— Нет, — отвечаю я, зуб на зуб не попадая. — Что сейчас будет? То, о чем я думаю?
