– Мне сказать ему, когда я спущусь?
– Точно, – соглашается Вуди, и его улыбка летит Грэгу навстречу, когда разворачивается кресло. – Именно ты ему и напомнишь.
– В хранилище я никого не обнаружил.
– Нас таких уже двое. Просто книги упали с полки.
В крайне редких случаях, вот, например, сейчас, Грэгу кажется, что улыбка Вуди неуместна.
– Вы хотите сказать, кто-то неудачно их поставил? – он чувствует, что должен заострить на этом внимание.
– Должно быть, так.
– А мы знаем, кто в этом виноват?
– Невозможно установить.
– Если только книги не пострадали.
– Ты точно мой человек, Грэг. Благодаря тебе я понимаю, что делаю все так, как надо. Не переживай, все будет в полном ажуре, когда все мы выйдем завтра в ночь.
Он улыбается Грэгу на прощанье, а затем разворачивается вместе с креслом, чтобы взглянуть на монитор. Грэг, к сожалению, не может придумать, что бы еще сказать, впрочем, наверное, Вуди имел в виду, что сказано уже достаточно. Грэг чувствует: ему оказана честь, ведь Вуди намекнул, под каким давлением он живет, а это равносильно немому крику о помощи. Вуди нет необходимости просить вслух. Когда Грэг возвращается к своим полкам, собираясь по пути напомнить Ангусу, как тому надлежит выглядеть, ему самому не нужно напоминать об улыбке – он и так улыбается до ушей. Это потому, что в голове у него прояснилось. Он не позволит ни Агнес, ни кому-либо другому сбить его с толку, а то, что он узнал о Вуди, сохранит при себе. Он здесь ради Вуди и магазина.
В первом автобусе Манчестер – Ливерпуль все, включая водителя, выглядят так, словно еще не проснулись. Один мужчина чисто выбрит, за исключением тех мест, где он промахнулся, да и его женщине – во всяком случае, женщине, которая сидит с ним рядом, – бритва не помешала бы. Двое мужчин в размалеванных комбинезонах, которые впору вывешивать на стене художественной галереи, курят на заднем сиденье – возможно, просто табак. Девушка, которая, как кажется Гэвину, еще не окончила школу, двигает вперед-назад челюстью и потирает подбородок, но это никак не поможет, если она, как он сам, отходит после экстази. Свет под рекламными плакатами, перечеркнутыми граффити, слишком тусклый, чтобы прочитать, что там написано; он не так чтобы хочет читать, но этот свет буквально приклеивает его лицо к закопченному стеклу, мешая рассмотреть дома, просыпающиеся под бессонными оранжевыми фонарями на столбах. Из-за такого освещения кажется, что кожа какая-то сальная, и Гэвин подозревает, что у девушки те же причины не сидеть спокойно на месте – она все время ерзает на сиденье, словно мечтает, чтобы это оказалась кровать. Он подается вперед и протягивает ей через проход бутылку с водой, однако она мотает головой, прежде чем отпрянуть от него, затем вытаскивает бутылку из собственного рюкзака и припадает к пластмассовому соску. Он вовсе не пытается с ней заигрывать, хотя мог бы, если бы увидел ее в общей массе тел, скачущих под музыку и дергающийся свет в клубе. Остальные пассажиры, похоже, считают, что все-таки заигрывает: женщина с серой щетиной над верхней губой бормочет что-то неодобрительное своему недобритому спутнику. Когда Гэвин поднимается, она подталкивает к нему локтем своего мужчину.
– Лучше не соваться, – Гэвин не в силах удержаться от комментария, пока протискивается мимо них, а когда он облизывает губы, женщина отшатывается от него. – Вы же не знаете, на какой наркоте я сижу.
На самом деле он просто уже приехал. Водитель открывает передние двери и глядит так, словно обрадовался бы, если бы ему не было все до лампочки. Когда последний отсвет автобусных фар уплывает от Гэвина, ледяная ночь смыкается вокруг. На площадке рядом с автобусной остановкой нет никаких признаков цивилизации, только дорога расходится в три стороны сразу. Ему лично нужен извилистый отрезок, ограниченный живыми изгородями, который начинается сразу за остановкой. Он проходит менее сотни ярдов, когда колючие ветки смыкаются позади освещенной остановки и он остается один в угольно-черной тьме перед рассветом.
