Грэг пропускает вперед Конни и Агнес, хотя между рамками достаточно места для всех троих, после чего бросает вслед, по меньшей мере, одной из них:
– Рад видеть, что я не единственный проявляю усердие.
– И в чем, ты говоришь, усердствуешь, Грэг? – хочет знать Конни, если только не прикидывается.
– В работе, естественно. – Он кажется искренним – Гэвин сказал бы, глуповатым – в своем непонимании, что она имеет в виду. – Агнес, кажется, ты не торопилась поставить машину.
– Я не ношу машину с собой в сумочке, чтобы куда-то ее ставить.
– Ты знаешь, о чем я говорю. О том, где нам полагается парковаться.
– В подходящем месте.
– Я спрашиваю, стоит ли машина позади здания. И я полагаюсь на твое слово.
– Я даже отвечать тебе не хочу, Грэг.
За нее отвечает ее взгляд. Когда она переводит глаза на Конни в ожидании поддержки, Конни вдруг произносит:
– На самом деле он прав. Нет смысла спорить о подобной ерунде.
Агнес смотрит так, словно ее предали.
– Я поставила машину там, где мне кажется безопаснее, там она и останется, – сообщает она всем, кто хочет услышать, и отправляется в комнату для персонала.
Гэвину хочется посмеяться с самим собой над высокопарной мелочностью происходящего, однако из-за их стычки во рту снова появляется неприятный привкус. Грэг с Конни тоже уходят наверх, но Грэг почти сразу возвращается.
– Я встану за прилавок, Гэвин, – произносит он таким тоном, словно Гэвин обязан и дальше оставаться тут. – Уверен, тебе надо отоспаться перед ночной сменой.
Гэвин выдает зевок даже шире обычного. Заметив, что Грэг двигает челюстью, словно верблюд, пытаясь сдержать ответный спазм, он заталкивает полегчавшую тележку в лифт и отправляет его наверх. Услышав жизнеутверждающий, но плохо различимый голос лифта, снова ощущает тот самый привкус во рту. Он забирает тележку, когда она приезжает к хранилищу, и выгружает книги, которым придется подождать, чтобы их увидели читатели, до следующего дня, – так он хочет подумать, вот только когда это дневной свет в последний раз заглядывал в магазин? Регистрируя свой уход, он замечает, как Агнес и Конни, сидя на разных концах стола в комнате для персонала, молчат, пока Вуди наблюдает за остальными работниками на своих экранах. Враждебная атмосфера кажется еще более удушающей из-за того, что в комнате нет окон, однако Гэвин перед уходом все же заглядывает в кабинет Найджела, чтобы спросить:
– А когда ты собираешься отправлять назад те негодные видеозаписи?
– Завтра их должны забрать.
– Можно я возьму парочку домой, а сегодня вечером привезу?
– Но ты же знаешь, их вернули, потому что они повреждены. Поэтому они на моей полке.
– Но на них все равно ведь что-то осталось, так же? Я просто хотел посмотреть, найдется там что-нибудь, что я захотел бы купить для себя.
– Мне кажется, наш господин и повелитель не станет возражать против этого, – отвечает Найджел, бросив взгляд на закрытую дверь кабинета Вуди. – Только покажи мне внизу, что ты берешь.
По всей видимости, он не хочет и дальше присутствовать при безмолвном противостоянии в комнате для персонала. Когда Гэвин быстро спускается, появляются остальные работники дневной смены, и Конни с Агнес наперебой начинают здороваться со всеми. Гэвин заскакивает в хранилище, чтобы прихватить записи концертов «Милых убийц» и «Колонны из плоти». Найджел внизу, рядом с «Играми и головоломками», он одобрительно кивает при виде кассет и замечает:
– Надеюсь, поспать тебе тоже удастся.
Гэвина так и подмывает признаться, что он собирается смотреть видео, пока не выветрится дурь. Он уже выходит из магазина, отправляясь на перерыв до вечера, когда нечто бестелесное, однако зловеще объемистое вспухает в слепящем тумане, двигаясь ему навстречу. Мозгу требуется больше времени, чем хотелось бы, чтобы осознать: этот звук – резкий гул, который прокатывается под небесами, сливаясь с пронзительным шепотом автострады. Когда воздушный лайнер умолкает где-то за невидимым горизонтом, у Гэвина остается такое чувство, что целый мир сжался до размера Заболоченных Лугов. Он надеется, ощущение пройдет задолго до того, как он доберется до автобусной остановки.
Когда он проходит мимо расщепленных останков деревца, из тумана позади «Текстов» выползает автомобиль. Он узнает зеленую «мазду» Мэд раньше, чем та нагоняет его, катясь рядом, и Мэд на дюйм опускает стекло.
– Нам с тобой случайно не по пути, Гэвин?
– Я на автобусную остановку.
– До нее же топать и топать. Ты ведь живешь в Читем-Хилле, да? Совсем недалеко от меня, – произносит она, останавливая машину. – И, если честно, я не отказалась бы от компании.
До его сознания доходит, что стекло на левой фаре у нее рассечено на сегменты, словно стрекозиное крылышко. Ничего удивительного, что пока Мэд не хочет оставаться одна. Он, правда, думал прогуляться, чтобы выветрить остатки наркотика, но садится в салон. Мэд заговаривает снова, только когда они поднимаются по съезду к трассе под неразличимым в туманной завесе небом, где угадывается лишь блеклое расплывшееся пятно солнца:
– Что думаешь о похоронах?
– Думаю, это было грустно. Что еще тут можно думать?
