Гэвин входит в свою квартиру и падает на старый родительский диван, швырнув пальто на кровать через всю комнату. Он придерживает расшатанный стульчак одной рукой, пока стоит над унитазом, затем выходит из ванной комнаты в такую же по размерам кухню посмотреть, что припас себе на завтрак. В пакете с молоком не так уж много комочков, и оно не настолько кислое, чтобы не запить им холодные остатки второго гамбургера, уцелевшего с вечера. Он выбрасывает картонку от молока в мусорное ведро, кладет тарелку в раковину и заталкивает в видеомагнитофон «Милых убийц», прежде чем приземлиться на ту четверть дивана, которая не занята одеждой, дисками, журналами и книгами.
Гэвин сознает, что его образ жизни нисколько не изменился с университетских времен, как об этом постоянно напоминают родители. Но именно так он и хочет жить. Возможность слушать любимую музыку, не видя при этом, как они морщатся, уже хорошо, а возможность играть такую музыку, когда ему заблагорассудится, – дополнительная награда. Он лишь надеется, выкапывая из гнезда предназначенных в стирку рубашек пульт дистанционного управления, что заснет не раньше, чем решит, нужны ли ему эти записи.
«Милые убийцы» носятся по сцене со скоростью молнии, и лес слушателей начинает колыхаться, словно на ветру. Группа принимается выкрикивать: «Мой дивный „узи“», но не успевают они допеть хотя бы до середины, когда экран сереет, поглощая их. Вместо концерта идет фильм: сражаются два войска в доспехах, а потом уже какие-то другие люди, в другой форме, дерутся с толпой, вовсе лишенной одежды. Гэвин перематывает пленку, но видит лишь следующую голую ораву, в которой все молотят дубинками друг друга, сбивая с ног. Он даже не назвал бы это сражением, это какое-то соревнование, кто уцелеет. В конце концов в живых остается какой-то здоровяк, и его высоко поднимают на некое подобие пьедестала, впрочем ненадолго, потому что Гэвин включает ускоренную перемотку. Дальше толпа приземистых фигур хватает одну из своих женщин, тащит на вершину кургана, где ее рассекают то ли ножом, то ли острым камнем. Что же это за фильм такой? Может, кто-то переписывал видео со сценами смерти и по ошибке сунул в магнитофон вместо чистой кассеты «Милых убийц»? Жертва дергается в последний раз и исчезает, поглощенная вернувшейся серостью. Гэвин продолжает перематывать запись, но в следующие пять минут на экране ничего не меняется, и тогда он поднимается с дивана, чтобы поставить «Колонну из плоти».
В свете прожектора на сцене появляется Пьер Питер и начинает напевать «Тыквенные семечки», пока публика понемногу перестает приветственно орать и свистеть. Другой луч света падает на Риккардо Дика, но только тот заводит свой гитарный рифф, изображение дергается, и наползает серость. Вместо концерта размытый черно-белый фильм, или же это настолько плохая перезапись, что она лишилась красок. Гэвин тянется за пультом, хотя у него такое чувство, что он движется, силясь проснуться, и тут замечает еще одну неполадку. Точнее, ту же самую: фильм повторяется.
Гэвин перематывает запись батальной сцены, пока пульт не выпадает из разжавшейся руки. С чего бы кому-то копировать такое на вторую купленную кассету? Он раскрывает коробки кассет, чтобы прочесть имя на бланке возврата. Щурится, потом широко раскрывает глаза, смотрит еще раз. Записи куплены разными людьми, причем один из Ливерпуля, другой – из Манчестера.
Никак не понять, что бы это могло значить, если хоть немного не поспать. С тем же успехом ему вообще могли присниться образы с экрана; и он не может определить, в чем испачканы те дикари, которые молотят друг друга дубинками: запекшаяся кровь или просто грязь. Теперь, когда кассета крутится на нормальной скорости, видно, что победителя поднимает какое-то подобие гигантской недоразвитой конечности. Потрясая здоровяком, эта рука вбивает его в землю или же в туман, может, и то и другое, откуда она появилась сама. Экран затапливает серость раньше, чем можно понять, что же происходит потом – или до того? Низкорослые фигуры тащат свою жертву на вершину кургана, который как будто сам собой вырастает из грязи, еще более примитивный, чем эти существа, а предмет, которым распарывают жертву, и того хуже, и уж точно совсем не острый. Когда женщина наконец перестает извиваться и беззвучно кричать, неужели действительно курган погружается под землю, унося с собой ее разрубленное тело? Туман или пустота заполняют собой все, а пленка продолжает перематываться, пока Гэвин не нащупывает пульт, чтобы выключить магнитофон. Может, он потом пересмотрит запись, однако в данный момент не в силах определить, сколько всего из увиденного выдумал сам. И все же, сбрасывая с себя одежду и барахтаясь в штанинах брюк в попытке добраться до кровати, он силится удержать впечатление, что прямо сейчас получил ответ на какой-то заданный недавно вопрос. Когда поспит, возможно, вспомнит и то и другое.
