– Не то слово, как грустно, – отзывается Мэд, тормозя на стартовой линии перед выездом на трассу. – Священник, пытавшийся убедить всех, что она многого в жизни достигла, а сам даже не мог перечислить это многое, и если так он пытался убедить ее родителей, это еще хуже. Знаешь, что он мне напомнил?
Гэвин вспоминает, как святой отец монотонно бубнил надгробную речь и молитвы после, как будто между ними нет никакой разницы, и то и дело выпевал «Ааа-минь» на двух одинаковых восходящих нотах.
– Мне он напомнил священника.
– А мне на ум приходила одна из букв, которые появляются в том поле, куда компьютер вводит твое имя. Могу поспорить, он повторяет все это почти слово в слово на всех похоронах. Словно поющая открытка, только по времени дольше, да и пел он не так уж много.
Гэвин недоумевает, неужели, по ее мнению, он должен думать обо всем этом, и еще: она вообще готова отважиться и выехать наконец на трассу? Она наклоняется к боковому стеклу, на котором ее дыхание распускается в туманный цветок, прежде чем рвануть с места так резко, что Гэвина бьет по затылку подголовник сиденья.
– Но самое печальное, – продолжает она, – самое печальное то, как ее родители упорно повторяли, что это не моя вина и я не должна себя винить.
Гэвин начал уже понимать, что ему нужно сидеть молча – его взяли, чтобы он просто побыл слушателем. Туман впереди отступает от машины, зато глаза Мэд заволакивает пеленой, словно в компенсацию.
– Нет, это было еще не самое печальное, – продолжает она.
Она усиленно моргает, глядя на Гэвина, чтобы подтолкнуть его к вопросу:
– А что же тогда?
– Ты не слышал, о чем ее мать спрашивала священника, когда он уже пытался улизнуть на следующие похороны?
– Как он пытался улизнуть, видел. Но ничего не слышал.
– Она говорила, что для смерти Лорейн должна быть причина, иначе вообще все на свете лишено смысла.
– И он сказал то, что должен был?
– Именно это он и сделал, в точности. На все воля Божья, и мы должны принять, даже если не понимаем смысла, да, так он и сказал. Из-за него она теперь спрашивает себя, что это за бог такой, если захотел смерти Лорейн.
Гэвину кажется, на этот раз Мэд не стала называть его с большой буквы Б.
– Ты бы ответила.
– Жаль, я не смогла с ней поговорить. Как раз в тот момент я оправилась искать Уилфа, чтобы узнать, как он.
– Он вроде был получше, чем в последний раз в магазине.
– Знаю, – отвечает Мэд с раздражением и бросает на Гэвина взгляд, от которого вздрагивает автомобиль. – А что бы ты ей сказал?
Когда он отвечает: «То же, что и она», – она смотрит на него так, словно он отказывается пошевелить мозгами. Туман впереди успел рассеяться до легкой дымки, из которой понемногу проступают окраины Манчестера: церкви и большие магазины искрятся огнями, словно образчики возрожденной ясности, которую он не в состоянии постичь. Он начинает клевать носом, на секунды, а может и дольше, выпадая из реальности, отчего картина, на которой пронзительно вопящие первоклашки высыпают из ворот Гранада-студии, тут же сменяется трамваем, преследующим свое отражение в канале через милю от того места. Затем трубы тюрьмы Стрэнджуэйс поднимаются над стеной с башенками, и это значит, что еще одна миля пути выпала из его сознания.
– Почти приехали, – говорит он не только Мэд, но и самому себе, и раскрывает пальцами один глаз, чтобы успеть объявить: – Вот здесь.
– Хочешь, заеду за тобой вечером?
– Спасибо, только я не знаю, откуда поеду. Увидимся в магазине.
Скорее всего, поедет он прямо из дома. Просто не хочет отказываться от всех возможных вариантов, и это одна из причин, почему все его девушки в итоге ссорились с ним и оставляли наедине с собой. Когда «мазда» шумно удаляется в сторону Чэддертона, он шагает по боковой улочке под кронами деревьев, которые склоняются над головой из заросших садов, роняя на него бриллианты. Но даже это не может взбодрить Гэвина, как и скрип отсыревшей ржавой калитки, от которой начинается дорожка, ведущая мимо березы, где возвышается черная горка птичьего корма – он хрустит под ногами и здесь, и рядом с дряхлым крыльцом. Это миссис Уотсо, живущая над Гэвином, высыпает из окна все, что не доел ее попугай, хотя другие птицы редко клюют эти семена. Гэвин привык слышать, как они с ее Пэрри воркуют друг с другом, и даже не всегда понимает, кто из них говорит, только если она не сообщает: «Мне нужен Шерлок Холмс, чтобы нашел пропавшую букву моей фамилии», – каждому, кто еще не слышал эту шутку, и почти всем, кто слышал. Впрочем, когда Гэвин отпирает почерневшую входную дверь с осыпающейся краской, дом кажется еще более сонным, чем он сам. По крайней мере, миссис Уотсо глуха, она никогда не жалуется на то, что зажата между музыкой Гэвина и всеми оркестровыми концертами, которым аккомпанирует студент-скрипач, живущий наверху, поэтому ему нет нужды убавлять звук телевизора, когда он смотрит видеокассеты.
