В большом доме все шторы были еще спущены, и только Владимир Константинович в русской белой рубашке, голубых носочках и желтых сандалиях прохаживался в цветнике с маленькой, как молитвенник, книжечкой в сафьяновом переплете.
– От 10 до 11 господин Башилов изучает французских поэтов, от 11 до 12 – греческих, потом английских. После двух пишет любовные письма, а с трех деловые, то есть просит денег или отсрочки платежей. Замечательно пунктуальный человек. Только расходы свои с приходами никак не может свести. Посему томен и элегичен, – говорил Долгов, язвительно улыбаясь.
В купальне Долгов быстро разделся и, делая французскую гимнастику, громким голосом поучал:
– Надо быть сильным и бодрым. Разве не высшая радость иметь здоровое тело, свежую голову, хороший аппетит? А то посмотрите на себя: ведь вы и не поправились за лето, а еще молодой человек. Стыдно, стыдно.
Алеша смотрел на его красную волосатую грудь, толстые обрубистые ноги, и ему уже не хотелось, как вчера вечером, быть сильным и грубым.
Со всего размаха бросился Долгов в воду, и она запенилась и зашипела от его тяжелых движений.
– Хорошо, – высовывая голову из-под воды, кричал он. – Отлично, замечательно, лезьте скорее, а то забрызгаю.
Такой большой, неуклюжий и красный, он казался маленьким мальчиком, на которого Алеша смотрел с пренебрежительной улыбкой, стоя на верхней ступеньке и только одной ногой пробуя холодную воду.
Алеша осторожно вошел в воду, окунулся и лег на спину. Солнце слепило глаза, и, зажмурившись, едва работая ногами, Алеша плыл, будто убаюкиваемый.
– Больше пяти минут вредно, – закричал Долгов, взглянув на часы, положенные им на перила, и полез жестоко тереть себя мохнатым полотенцем.
Пока Алеша с ленивой медленностью одевался, Долгов ходил по купальне быстрыми шагами, курил, иногда начиная скакать на одной ноге, чтобы вытряхнуть воду, набравшуюся в уши, и громыхал:
– В ваши 17 лет деревенские парни уже хозяева и часто мужья. А вы совсем мальчик, грудная клетка не развита, руки без мускулов. Какой вы мужчина, вас не только баба, любая девчонка пальцем задушит. Кстати, характерный анекдот. Знаете Лизку рыжую, девчонка ведь совсем, лет 16, и связалась она с нашим кучером Яковом. Василий Иванович поймал, как она в окошко на сеновал лезла; ну прогнал, конечно, а Якову нагоняй: как не стыдно, говорит, ведь она совсем девочка, а ты ее портишь. Яков смутился, чуть не плачет: «Она сама лезет, кто ее испортит. Я этим делом до сей поры не занимался, а она три года уж гуляет». Тут Василию Ивановичу был конфуз, а ведь Якову поди лет 20, здоровенный парень. Вот мужчины нашего века и женщины, их достойные.
Алеша, задумавшись, почти не слышал приват-доцента, и только когда тот распахнул дверь купальни и закричал: «Довольно прохлаждаться, идемте простоквашу есть по Мечникову», – Алеша сорвался со скамейки и, быстро натянув рубашку, с кушаком в руках выбежал за Долговым на мостки.
Алеше хотелось идти домой и посмотреть почту; хотя писем особенно интересных он ждать не мог, но любил первым разобрать всю корреспонденцию, распечатать газеты, разрезать журналы. Долгов же почти насильно, взяв за плечи, втащил его в сад управляющего.
– Нечего, нечего, идемте простоквашу есть. Дали бы мне вас на недельку, вышпиговал бы здорово.
Двухлетняя Оля, в кисейном белом платьице, с голубыми глазами, с рыжими, как у отца, кудрями, голыми ножками, бежала, протягивая пухлые руки навстречу.
– Ну что, дофина? – поймал ее Долгов, взял на руки и понес, высоко подбрасывая, смеющуюся девочку к балкону.
– Далеко не ходи, смотри, – сажая в песчаную гору, где двоюродный брат Олин Сережа возводил сложные какие-то укрепления, сказал Долгов и пошел на балкон.
– Не пойду, я с Сереженькой буду, – картавя ответила девочка серьезно.
На обтянутом парусиной балконе сидели три дамы, все веселые, шумные и в капотах, – жена управляющего, ее сестра, жена Долгова и третья их сестра, акушерка, девица Говядина. Все они говорили разом, громко смеялись, и каждая сама себе наливала кофе из огромного медного кофейника, отчего на маленьком балконе было шумно и тесно.
– А, Алексей Дмитриевич, редкий гость, – заговорила мадам Долгова, – только и видим, что с окошечка, как на барский двор пробираетесь. За кем же вы ухаживаете – за Сонечкой или Катечкой?
– За Аглаей Михайловной, – громыхал Долгов.
– Нечисто тут дело, – ехидно запела жена управляющего, и за ней мадам Долгова и мадемуазель Говядина, и все три враз погрозили пальчиками.
– Ну, насели на парня, он и так робок, – закричал Долгов, чмокнул с утренним приветом всех трех сестер и потребовал простокваши.
Дамы заговорили вперебой о чем-то другом. Пришел сам управляющий, Василий Иванович, еще молодой человек английской складки в полосатой кепке.
Долгов посолил простоквашу и заставлял Алешу есть из одного с ним горшка.
– Бардзо добже, – говорил он, громко чмокая и облизывая усы.
– На завтра назначен отъезд, – сказал Василий Иванович, улыбкой показывая золотые пломбы.
