– Ну вот, хоть недельку отдохнем без призора Аглаи Михайловны, на свободе. Кстати, и погода теперь установилась, – заговорила мадам Долгова.
– Бабье лето, – с видом остроумца сказал Долгов, и все засмеялись.
На балкон вошел Сережа. Было ему лет восемь, вид он имел неприятный, мотался из стороны в сторону и гримасничал; шалости его всегда были злые и жестокие.
– Ну что, Сергиус, хочешь, простоквашей угощу, – сказал Долгов и протянул деревянную ложку, с которой капало на скатерть и в чашку Говядиной.
Сережа, ломаясь, подошел к столу, исподлобья взглянул на Долгова и, скривив губы, сказал тихо и равнодушно:
– Оля, как куст, горит, я не виноват.
Долгов, будто не слыша, переспросил: «Что?», – потом бросил ложку на стол, обрызгав Алешу простоквашей, и вскочил.
– Где? – хриплым шепотом спросил он и, не дожидаясь ответа на вопрос, побежал в сад; все вскочили за ним.
Алеша один, кажется, слышал апатичный Сережин ответ: «Там, у рябины», – и поэтому прямо свернул на боковую аллею хорошо известного ему сада.
Около красной рябины, на желтой дорожке увидел Алеша мигающее, движущееся пламя. В ужасе остановился Алеша, не понимая, что это идет к нему навстречу вспыхнувшая Оля, от дыма не могшая кричать. Несколько секунд прошло в полном молчании. Все, казалось, застыло, и только беспощадное солнце жгло, да тоненький синий язык пламени подымался от горевшей девочки. С другой стороны бежал Долгов; увидев огонь, он вскрикнул и, обжигая руки, бросился срывать платье с Оли. После крика Долгова закричали все. Откуда-то бежали женщины, кучера, мелькнули лица Аглаи Михайловны и Владимира Константиновича. Долгов стащил пиджак и, как обезумевший, мял, давил огонь всей тяжестью своего тела, хотя ему и кричали, что он задушит Олю.
Какой-то парень вытащил перочинный нож, выхватил тлевшую еще Олю из рук Долгова и, разрезав платье, ловко содрал его с девочки.
Алеша стоял неподвижно у решетки; он чего-то не понимал, хотя ясно видел и слышал все: видел, как парень нес, держа обеими руками, что-то красное и отвратительное, что осталось от Оли; как мать девочки кричала на тупо гримасничающего Сережу: «Убийца, убийца, он ее сжег», – и потом повалилась на куртину с розами, а садовник сказал: «Цветочки изомнете; может, еще и отходится»; как Аглая Михайловна садилась в экипаж ехать за доктором.
Все наконец разошлись; только из дома управляющего несся протяжный стон, будто выла собака – это акушерка Говядина купала Олю.
Алеша остался один у решетки; на желтой дорожке тлела куча пепла и в стороне лежал рыженький локон, будто срезанный на память аккуратной и нежной рукой.
Все это продолжалось несколько минут.
Из дома управляющего кто-то крикнул:
– Принесите скорее аптечку из барского дома.
Алеша, вдруг выйдя из столбняка, перепрыгнул через забор и бросился к дому. На террасе встретили его Соня и Катя, бледные, с распущенными волосами, в нижних юбках и ночных кофточках.
– Что, что такое случилось? – накинулись они на Алешу.
– Такой ужас, Сережа сжег Олю в саду. Она кричит, слышите? – и, вырвав аптечку из рук горничной, он побежал обратно.
Долгов, без пиджака, с обвязанными пальцами, согнувшись, быстро прошел, тупо взглянув на Алешу. На скамейке сидела мать Оли, облокотясь на Василия Ивановича, и не плакала, не кричала, но какими-то остановившимися глазами смотрела на Сережу, который спокойно занимался своими песчаными укреплениями.
Говядина с засученными рукавами деятельно распоряжалась и, взяв аптечку, закричала на Алешу:
– Что же ваты-то не принесли, тысячу раз говорить? Несите скорей!
Алеша опять бегом отправился к барскому дому. Алешу удивил обычный и спокойный вид самовара на террасе, расставленных аккуратно стульев и Владимира Константиновича, опять взявшегося за свою книжку.
– Ну, что там? – спросил Башилов равнодушно.
– Не знаю, – раздраженно дернул плечами Алеша.
– На вас лица нет. Вы не ходили бы больше туда. Все равно помочь трудно, – сказал Владимир Константинович.
– Ваты нужно.
– Я сейчас позвоню и пошлю горничную.
Они замолчали.
– С барышней плохо, – понижая голос, сказала горничная, входя.
Владимир Константинович вздрогнул.
– Я так и думал, – и быстро пошел в комнаты. Сам не зная зачем, Алеша пошел за ним.
В комнате девочек шторы были опущены. Соня, совсем одетая, стояла на коленях, со стаканом воды, перед неубранной кроватью, на которой лежала Катя, все в той же кофточке и нижней юбке. Ноги ее в черных ажурных чулках и желтых туфлях сводило судорогами. Глаза, полузакрытые ресницами, мутно блестели. Руками она будто не то отталкивала, не то привлекала к себе кого-то невидимого. Владимир Константинович нагнулся к ней и ласково погладил по голове.
– Катюша милая, не надо, не надо. Слышишь, не надо, – шептал он, как бы приказывая.
Судорога еще сильнее дергала все тело. На мгновение Катя приподнялась даже, глаза широко раскрылись, потемневшие губы что-то шептали, но слов не было слышно из-за крепко стиснутых зубов. Вдруг одно слово тихо, но явственно произнесла она:
– Алеша, – и снова забилась.
