– Катечка, ты размечталась слишком. Вот что значит читать исторические романы в «Ниве», – посмеиваясь, сказал Владимир Константинович.
– Ну, ушли, ушли, – с балкона закричала, хлопая в ладоши, Аглая Михайловна, собирая разбредшихся гостей.
Было еще жарко. Компания разбилась на несколько партий, длинно растянувшись по желтому полю. Алеша шел с Катей и Владимиром Константиновичем. Почти всю длинную дорогу, не уставая, рассказывал Башилов о недавнем своем путешествии в Италию, о зимних планах, о петербургских знакомых, рассказывал весело, громко, стараясь, видимо, занять молодых людей, которые шли молча, не обращаясь друг к другу ни словами, ни взглядами.
Подошли к роще, березовой, чистой, печальной. Катя села отдохнуть на пенек. Веселая ватага, состоящая из Сони, Анатолия, барышень Корчагиных, детей, со смехом и гамом догнала их.
– Алеша, вам водить, – запятнав его, закричала Соня. Все бросились врассыпную, и волей-неволей Алеша был принужден бежать за ними.
Проводив глазами мелькавшую в кустах красную Алешину рубашку, Катя тихо спросила:
– Дядя Володя, вы влюблены в кого-нибудь?
– Что ты, Катенька, разве мы играем в фанты и тебе досталась роль исповедника? Впрочем, увы, я думаю, мои истории, несмотря на малую поучительность, известны всегда всем, – ответил Владимир Константинович, улыбаясь.
– Вы можете говорить об этом смеясь. Это так страшно, – вздрогнув будто от какой-то мысли, сказала Катя.
– Да, это страшно и таинственно, – серьезно заговорил Владимир Константинович. – Тебе еще рано думать об этом. А потом ты узнаешь, что можно улыбаться, быть счастливее всех на свете и через минуту убить себя, и все из-за любви.
– Почему же так страшно? – прошептала Катя тоскливо.
– Не нужно думать, главное, не надо думать. Все придет, когда будет нужно; все будет легко и радостно, хотя и страшно. Грех и мучительство только в одном, когда Афродита небесная не соединяется с земной. Когда же любишь человека всего, и улыбку его, и слова, и походку, и мысли, и тело, когда нет тягости одного только плотского влечения и вместе с тем бесстрастия простой дружбы, тогда все легко и чисто.
Так говорил Владимир Константинович, задумавшись, будто про себя. Катя, затаив дыхание, слушала.
Солнце низко склонилось к березовой роще, на опушке которой они сидели; в кустах мелькали рубашки мальчиков и красная – Алешина; слышался веселый смех. По дороге медленно и торжественно выступали Мария Константиновна под руку с Корчагиным и тетя Аглая с Андроновым.
– Что это я расфилософствовался и совсем некстати? Впрочем, ты ведь почти взрослая, Катечка, и, наверно, сама много думала об этом. Да? – спросил Владимир Константинович, выходя из своей задумчивости.
– Да, дядя, думала, – тихо сказала Катя.
– Ну вот видишь, думать не надо. Еще придет все. Но если бы, Катечка, тебе было бы что-нибудь очень трудно, приходи ко мне. Многие говорят, что я не умел устроить своей жизни. Но, может быть, лучше многих устроителей я знаю, как радостно, страшно, мучительно и прекрасно жить и любить.
– Что, устала, Катечка? – спросила беспокойно Мария Константиновна, подходя со своим кавалером.
– Нет, жарко только очень. Вот выкупаться бы, – ответила Катя, вставая и стараясь улыбнуться.
– Ну, что же, купайтесь, барышни, в озере, а мы, старички, поищем грибов. Не правда ли, Аглая Михайловна, рыжичков в сметане, хорошо? – засмеялся Корчагин, придавая словам своим тонкий, хотя и не совсем понятный вид двусмысленности.
Аглая Михайловна сурово отвернулась и прошла с покорным Андроновым вперед, за ними Мария Константиновна с Корчагиным и сзади медленно прошли Катя и дядя Володя.
За густым березняком как-то вдруг открылось большое, точно полное блюдечко, озеро. Низкие лесные берега его заросли осокой и камышами; вода тихо плескалась на желтом песке, переливаясь мягкими складками, будто голубой с розовым шелк.
Тетя Аглая распаковывала свои корзины. Дети таскали хворост для костра. Дядя Володя лег в траву, закинув руки за голову, и лежал недвижимо. Барышни собирались купаться. Алеша медленно бродил по берегу. В задумчивости шел он по узкой заросшей тропинке: она привела его на маленький мыс; здесь Алеша сел у самой воды и так задумался, что не слышал ни зовущих его голосов, ни песен, которые неслись из далекого села на другом берегу озера; только когда сзади хрустнула ветка, оглянулся он. Рядом с ним стоял Анатолий Корчагин. Был он немного моложе Алеши, но рослее, румяный, белокурый, смазливенький, всегда улыбающийся. Улыбался он и сейчас, смотря, прикрыв ладонью глаза от солнца, на желтую отмель. Алеша взглянул на него и опять стал смотреть на воду, не сказав ни слова. Анатолий тоже молчал несколько минут, а потом зашептал:
– Посмотрите-ка на наших наяд – славные девчонки!
Алеша не понял его слов и приподнялся только после второго приглашения:
– Смотрите-ка, вот, как на ладони видно. Здорово!
Далеко блестела церковь села, по тихой воде доносился благовест, песни, а с отмели, в нескольких саженях от них, смех и плесканье.
