– Чай пить, Алексей Дмитриевич.
Как в тумане представлялось все Алеше. Корчагин занимал общество, сам громче всех смеясь над своими остротами. Катя преувеличенно весело разговаривала с Анатолием, который обсох после своей ванны и оправился.
Дядя Володя сказал:
– Какой у вас измученный вид, Алеша, трудный день выпал.
– Ослаб молодой человек, – засмеялся Корчагин.
Алеша не смотрел даже на Катю. Только прощаясь, почувствовав, как дрожала в его руке холодная Катина рука, поднял он глаза на нее и неожиданно для себя улыбнулся.
– Прощайте, завтра увидимся еще, – сказал он и не узнал своего голоса.
– Завтра увидимся, – тихо повторила Катя, и бледная улыбка мелькнула на ее губах, а щеки покрылись красными пятнами.
Не слушая воркотни отца, Алеша улыбался в темноте, и было ему сладко и страшно чего-то.
Пока Дмитрий Павлович возился с непослушным ключом, Алеша, опершись на перила балкона, смотрел на яркие холодные звезды, и губы сами собой шептали: «Милая Катя», – потом взгляд его упал на дом управляющего. Там было тихо и темно, только в одном окне за спущенной гардиной мелькал желтый огонек. Алеша понял, что это свечи у гроба Оли.
– Ну, спать, спать, – сказал Дмитрий Павлович, и, уже не помня ни Кати, ни всех событий длинного дня, будто охваченный каким-то туманом, прошел Алеша по темным комнатам, осторожно ступая на цыпочках, хотя в доме никого, кроме него и отца, не было.
Было опять, как вчера, ясное и солнечное утро, но уже лета оно не напоминало. Бодрой прохладой тянуло с озера, и еще прозрачнее стали дали. Летали осенние паутинки; от легкого ветра синело озеро.
Алеша проснулся поздно. Рано утром сквозь сон услышал он пение, вскочил босиком, отогнул занавеску, увидел блестящий на солнце белый гробик, который быстро пронесли к экипажу под заунывное пение священника и дьячка, потом лег опять и заснул, ласкаемый снами, странными и сладко волнующими.
Когда Алеша вышел на балкон, было уже около двенадцати. Дмитрий Павлович в высоких сапогах и серой куртке торопливо кончал завтрак.
– Вот что, Алексей, – сказал он, – нужно было бы съездить, сад принять у Севастьяныча, а меня экстренно вызывают на кручу: порубка там случилась, и лесник ранен. Так, может быть, ты поедешь в сад? Дело нехитрое: сосчитай кучи, которые сложены уже, а полные яблони клеймом отметь, чтобы их не трогали. Да Севастьяныч не надует, больше для проформы это нужно. Так поедешь?
– С удовольствием, папа. Вот только кофе выпью, – ответил Алеша.
– Ну, отлично, – сказал Андронов и, вскинув ружье за плечо, пошел садиться в свой шарабанчик.
Какую-то вялость и слабость после сна чувствовал Алеша; слегка кружилась голова.
– Вот книги прислали с барского дома, – сказала кухарка, подавая кофе. Алеша лениво раскрыл газетную бумагу, в которую были обернуты два тома приложений к «Ниве». Рассеянно перелистывал он страницы, медленно глотая, как лекарство, холодный кофе. Узкий, тонкий голубоватый конверт лежал между листами.
«Надо будет отдать, забыли письмо», – подумал Алеша и отложил конверт в сторону, даже не прочитав адреса.
– Баринок, а баринок, – из сада окликнул Алешу Севастьяныч, маленький, со спутанной бородой и веселыми глазами. – Баринок, ты, вишь, к нам на ревизию поедешь, так тебя девка моя перевезет, ты с ней кучи-то посчитай, а я тем часом забегу к Василию Ивановичу, а потом разом домой, чаем с медом тебя угощу. Мед здоровый в этом году уродился. Ладно, что ли?
– Ладно, – засмеялся Алеша, и стало ему весело и бодро.
– Погодку-то Бог дал, а уж осенью несет, – говорил Севастьяныч, спускаясь с Алешей к озеру.
– Лизка! – закричал он пронзительно. – Опять с кавалерами, шельма, где-нибудь лясы точит. Лизка, вези барина.
Но Лизка не точила лясы, а сидела на корме маленькой лодки, спустив ноги в воду.
– Я здесь, батюшка, – сказала она, вставая, отчего утлая лодчонка чуть не захлебнула воды.
– Тише ты поворачивайся, разиня, барина не утопи, – заворчал Севастьяныч.
– Зачем топить, – ответила Лизка и улыбнулась, показывая белые, как у хорька, зубы.
Алеша неловко полез в лодку. Севастьяныч подсаживал его.
– Чего зубы-то скалишь, помогла бы барину, – закричал он на смеющуюся Лизку.
Та быстро соскочила с кормы, схватила Алешу под руки, почти подняла его на воздух и осторожно посадила на единственную лавочку.
– Какая сильная у тебя дочка, – несколько сконфуженно сказал Алеша.
– Ну, с Богом, – промолвил Севастьяныч и столкнул лодку.
Стоя на корме, Лизка ловко работала одним веслом. Желтую юбку ее раздувало ветром. Рыжие волосы растрепались, и огромный красный цветок, кокетливо сунутый под розовую гребенку, колыхался над ее головой, как живой. Она не переставала улыбаться, щуря глаза от солнца, которое било ей прямо в лицо. Какой-то парень крикнул с берега:
– Ого-го-го, Лизка себе барина везет!
– А тебе завидно? – не смущаясь, ответила Лизка и засмеялась.
Алеша вдруг вспомнил, что это про нее рассказывал вчера Долгов, и покраснел.
– Вот вы, барин, и зарумянились немножко, а то бледненький такой, смотреть жалко, – сказала Лизка, перестав смеяться.
– Это от ветра, – бормотал Алеша, еще более краснея.
