Она ничего не ответила, только усмехнулась и еще сильнее заработала веслом.
Желтые и розовые деревья яркой каймой окружали синевшее озеро. Солнце холодным осенним блеском заливало все: и красные строенья усадьбы, и далекое село на горе, и прозрачные рощи. В лодке наступило молчание. Алеша изредка поглядывал на свою перевозчицу, но, встречаясь с ее веселым взглядом, смущенно опускал глаза. Лизка, стоя на корме, в желтой раздувающейся юбке, в розовой кофте, рыжая, вся освещенная солнцем, ловко и сильно управляла юркой лодкой, иногда начинала мурлыкать себе под нос песню и, взглядывая на смущенного Алешу, усмехалась.
Сад Севастьяныча, расположенный на полуострове, подходил к самому озеру. Стройными рядами стояли веселые яблони, залитые солнцем. Сладкий запах мяты, меда и яблок несся еще издалека.
– Приехали, барин. Сейчас причалю, – сказала Лизка, сильными ударами весла разогнала лодку на отмель, а когда та стала в нескольких аршинах от берега, выше колен подняла юбку и, соскочив в воду, одной рукой втащила лодку на берег.
– Пожалуйте, барин.
Она хотела опять помочь Алеше, но тот поспешно, хотя и не совсем ловко выскочил сам.
Молча обошли они сад. Алеша деловито сосчитал кучи, важно записывая их в записную книжку. Чтобы наложить клейма, понадобился вар. Лизка пошла отыскивать его в доме. Алеша снял фуражку и сел под яблоню. Ласково обдувало ветром; тяжелые ветки, полные румяных плодов, низко свешивались; между деревьев синело озеро; было тихо и жарко.
Осторожно ступая босыми ногами, подошла Лизка, будто подкрадываясь. Алеша вздрогнул.
– Не нашла вару-то. Придется обождать батюшку, со мной поскучать, – сказала Лизка тихо и насмешливо.
«Что ей нужно?» – досадливо подумал Алеша, глядя на ее круглое, с легкими веснушками, зеленоватыми прозрачными глазами, красными губами, лукавое и задорное лицо. Стараясь преодолеть свое смущение, он сказал громко, делано развязным тоном:
– Ну что ж, подождем. Отчего же вы не сядете, Лиза?
Она, опустив глаза, улыбнулась и села совсем близко от Алеши. Он помолчал несколько минут и опять заговорил:
– Сколько вам лет-то?
– Семнадцатый на исходе.
– Замуж пора, – с шутливостью старшего сказал Алеша.
– Зачем мне свободу свою рушить-то, женихов-то сколько угодно, да мне ни к чему, на свободе-то лучше.
– Я думаю здесь скучно одной, да с отцом?
– Не всегда одна, гости приезжают, вот вы к нам приехали, а отца-то и нет, – сказала Лизка и громко засмеялась.
– Яблочков бы покушали. – Она встала на колени, совсем почти касаясь Алеши, и тряхнула яблоню. Яблоки посыпались дождем.
– Вот это сладкое будет, – выбрав большое, как воском налитое яблоко, сказала Лиза и подала Алеше. Она коснулась его руки своей, нагнулась совсем близко, алые губы ее улыбались. Какое-то непривычное веселье овладевало Алешей, было ему любопытно и чуть-чуть жутко.
– Сладкое? – спросила Лизка, нагнувшись к самому лицу Алешиному.
– Сладкое, – ответил тот, чувствуя, что кружится голова, темнеет в глазах и дрожь охватывает тело.
– Сладкое? – повторила Лизка и, нагнувшись еще ниже, шепча: – Миленький мой, хорошенький, – целовала, не отрываясь, губы, глаза, шею около полурасстегнутого ворота рубашки, смеялась и обнимала сильными своими руками ослабевшего Алешу.
В последний раз мелькнуло в глазах Алешиных синевшее озеро, далекая красная крыша усадьбы, что-то вспомнилось, хотел он оттолкнуть крепко прижавшуюся к нему всем телом Лизку, но вместо того сам прижался к ней еще ближе.
Было жарко и тихо; сладко пахло мятой, медом и яблоками.
– Батюшка едет. Вот попались бы, – зашептала Лизка и быстро, как кошка, вскочив, поправила юбку и сбившиеся волосы.
– Оправься, барин, а я побегу самовар ставить. Прощай, миленький, красавчик мой. Ужо еще. – Жадными сильными губами она поцеловала Алешу и, что-то напевая, побежала к дому, мелькая между яблонями желтой юбкой и розовой кофтой.
Алеша так и остался сидеть в растерзанном виде; голова была тяжелая и мутная, во рту пересохло. Машинально взял он закусанное, поданное давеча Лизкой сладкое яблоко и лениво жевал его. Севастьяныч быстро приближался на своей душегубке и что-то кричал приветственно. Алеша встал, нашел кушак, завалившийся в траву, привел себя в порядок и пошел к озеру.
– Заработались, баринок? Вишь, вспотел даже. Ничего, воздух у нас легкий, пользительный, – говорил ласково Севастьяныч, привязывая лодку. – Ну, теперь идем пить чай. С устатку, это хорошо.
Пили чай в душной светлой горнице, Севастьяныч угощал медом и длинно рассказывал что-то. В окна блестело солнце и синее озеро между деревьев. Яблоки были на столе, кучей в углу, свешивались в окно, приготовленные для сушки лежали перед домом на лужке. Лизка, стуча пятками, прислуживала быстро и скромно и только, выходя в сени, мурлыкала:
– Милок мой ненаглядненький, сладкий, как леденчик.
Алеше было стыдно и жарко.
Вару не оказалось и у Севастьяныча.
