Теодосия удрученно вздохнула, и Уиттингему страстно захотелось обнять девушку и предложить утешение. Но он остался сидеть, как сидел, чтобы она не прекратила рассказ. Господи, но зачем только он задал ей этот вопрос!
— Я изо всех сил старалась сделаться невидимкой. Пыталась скрывать свои способности, но было слишком поздно. Наставники понимали, что я притворяюсь, что ничего не знаю, и — притом что светской даме глубокие познания вообще не пристали — уже привыкли ставить мою работу в пример, дабы мотивировать других. Кроме того, гадкие девчонки, которые распространяли слухи и придумывали для меня тысячу несчастий, упивались властью надо мной, чувствуя себя безнаказанными. Я оказалась в одиночестве и сделалась чем-то вроде парии. Никто не хотел прийти мне на помощь, а дедушке я написать не могла, чтобы его не расстраивать. Напротив, в письмах домой я перечисляла свои достижения, умалчивая об отношениях с другими девочками. Я считала дни и планировала завершить хотя бы один семестр, прежде чем вернусь в Лейтон-Хаус на Рождество. Уж там-то я выскажу свое горячее желание остаться дома!
— Теодосия, — тихо произнес он ее имя, всем сердцем сочувствуя страданиям, которые ей прошлось перетерпеть. — Почему же вы не искали защиты у ваших наставниц? Не уехали домой немедленно?
— И позволить этим негодным девицам думать, что они сумели помешать мне достичь цели? — Теодосия энергично замотала головой, и ее блестящие черные волосы пришли в движение, скользя по белой ткани халата. — Да и зачем? Я быстро поняла, что лишена светского лоска. Вряд ли я смогла бы подражать другим девочкам в их умении достойно себя держать. Однако это же так больно, когда вас без конца дразнят и заставляют стыдиться — пусть даже вы настолько уверены в себе; и постепенно вы начинаете верить, что их представление о вас… хм, справедливо. Что лицо, которое вы видите в зеркале, совсем заурядное и некрасивое, что ваши танцевальные па — смешны и неуклюжи… и тем более нелепы под пристальными взглядами одиннадцати других девочек, которые щебечут, подвергая вас строгой критике. Вы начинаете думать, что волосы цвета сажи не могут считаться привлекательными по сравнению с сияющим золотом или рыжеватой бронзой благородной английской красоты. Что тон вашего голоса лишен мелодичности — и стоит вам открыть рот, как ваши слова тонут в насмешливом ржании и прочих животных звуках. Вы больше не ищете сорочку или чулки; зато заводите привычку прятать их под матрас, чтобы наутро можно было надеть что-то чистое. Вы привыкаете внимательно осматривать свою тарелку с супом, перед тем как есть, развиваете периферийное зрение и никогда не отвечаете на вопросы учителей, даже если никто не знает верного ответа, а у вас этот ответ вертится на языке. Вы в совершенстве овладеваете искусством скрывать свои ненормальные склонности.
Вы учитесь не плакать во сне, какой бы кошмар вам ни привиделся. И знаете, что быть другой — это неправильно, хотя до того, как вас отправили в этот пансион, вам и в голову не приходило, что с вами что-то не так.
— Хватит. Пожалуйста, Книжница! — Мэтью встал и начал расхаживать, протоптав дорожку в мягком ковре перед ее стулом. — Мне уже хочется найти миссис Бартон и придушить ее за то, что позволила этим гадюкам вас мучить. Вам следовало уведомить преподавателей. Конечно же, они поспешили бы к вам на помощь.
— Любое наказание, которое понесли бы эти девицы, вернулось бы ко мне сторицей. — Она судорожно вздохнула, но ее лицо уже не было таким страдальческим. — Я просто считала дни, потому что цифры подчиняются логике и предсказуемы. И когда наступили каникулы, уехала домой и больше не возвращалась.
В ее голосе отчетливо звучала печаль, которая отдавалась в самой глубине его сердца.
— Неважно, сколько лет прошло с тех пор. Я до сих пор помню их имена, и их лица кривятся в презрительной оценке моих недостатков. Высокомерные лондонские дебютантки вышли из пансиона с высокими оценками. Все из-за того, что я не соответствовала их представлению о благовоспитанной леди. Я презираю Лондон и все, что в нем есть, будь то пансион, опера или люди, которые там бывают. Я совершенно счастлива тут, в Оксфордшире. Здесь, осмелюсь я заметить, мне никогда не случается взглянуть в зеркало в собственной спальне и содрогнуться от отвращения к тому, что я там увижу — ведь мне не с кем себя сравнивать. Меня больше никто не заставит испытать подобное.
Последние слова были исполнены спокойной уверенности, и Уиттингем восхитился ее силой воли.
— Итак, теперь я знаю. — Мэтью облокотился о каминную полку. Как хорошо, что повествование обошлось без потока слез! Сложив руки на груди, он заглянул ей в глаза — просто, чтобы убедиться. Каково ему будет думать, что он вынудил ее заплакать!
— Да, теперь вы знаете.
