«В Теодосии есть нечто редкое, необычайное, и дело не только в ее прекрасных серых глазах и пытливом уме. Лондон задушил бы ее; сокрушил бы ее дух и внушил мысль, будто все ее исключительные и восхитительные качества — всего лишь ошибка природы. Как и поступили те глупые девицы в пансионе».
— А вот леди Честер — совершенно другое дело, и говоря о вашем предстоящем бракосочетании…
— Коггз, ничего еще не решено. — Уиттингем раздраженно фыркнул.
— Вы ограничили свой круг общения одной-единственной леди, вот я и предположил.
— Предположил! Вот уж порок праздных умов и пустоголовых людей. — Мэтью пронзил камердинера многозначительным взглядом, подкрепляющим весомость своих слов.
— Это кажется естественном ходом событий и закономерным итогом ухаживания за леди, — настаивал Коггз. — Кроме того, не хотите же вы оказаться одиноким в пожилые годы.
— Мои пожилые годы — не твое дело. — Мэтью не смог удержаться от насмешки. — Оставь свой нос при себе и не суй его в чужие дела, особенно мои.
— Но как же не удивляться необычному, — возразил камердинер. — Я вот думаю: как это леди Лейтон сумела в конце концов вас заинтриговать?
Разумеется, слуга уже перешел все границы. Но разве он сам не позволил Коггзу думать, что ему все сойдет с рук? За долгие годы их отношения хозяина и слуги приобрели скорее характер дружбы. Коггз был свидетелем его борьбы; какие уж тут формальности. Чертово увечье и непредсказуемая боль делали его слабым и уязвимым, заставляя полагаться на помощь окружающих, иногда в самых простых и даже унизительных делах. Боль, в худшем своем проявлении, становилась крюком для его плоти, истощая и ослабляя тело и душу. Мэтью научился предотвращать такие приступы, стараясь поменьше двигаться, однако бывали случаи, когда он временно превращался в лежачего больного, и в такие дни именно Коггз был рядом.
Уиттингем едва не выругался, злясь на собственную уязвимость. Но слуга-то не виноват. Его увечье и характер их отношений внушали слуге уверенность в своем положении, поэтому Коггз мог позволить себе и непрошенный совет, и откровенное мнение.
Однако Мэтью не следует терять душевное спокойствие или самообладание в этом разговоре.
— Леди Лейтон — не твоя печаль и не моя. Мы не успели еще выехать из поместья, и я не желаю провести дальнюю дорогу за критикой твоих наспех состряпанных теорий. — Он смерил камердинера строгим взглядом, предлагая тому закрыть рот хотя бы на время.
— Я только хотел сказать, что женщины питают определенные надежды. Вы не можете…
Карета остановилась так резко, что и они оба едва не повалились на пол. Мэтью стукнул в потолок, и Джордж незамедлительно спустился с козел и распахнул дверцу кареты.
— Милорд, всего несколько минут задержки. Дерево свалилось и почти перегородило дорогу. Остался узенький проезд, двоим не разъехаться. А впереди скачет джентльмен, верхом, и я хочу его пропустить, чтобы потом спокойно маневрировать.
— Отличное решение, Джордж. Спасибо.
Вдалеке уже слышался громовой топот копыт. Однако всадник по мере приближения перешел на рысь. Охваченный любопытством, Мэтью схватил трость и вышел из кареты. Будет хорошо размять ноги, а еще лучше — сбежать от Коггза с его далеко идущими предположениями.
Не далее двадцати шагов от того места, где он стоял, лежал сгнивший ствол граба, загромождая левую половину дороги. Вдали показался одинокий всадник. Замедлив бег своего коня, джентльмен тем не менее, не стал дожидаться, пока скакун остановится, и грациозно соскользнул с седла, уверенно приземлившись на ноги. Мэтью едва не выругался, наблюдая за ловким незнакомцем, возложив вину за свое дурное настроение на камердинера. За его спиной уже стоял Джордж. Завязался разговор.
— Уиттингем. — Мэтью протянул незнакомцу руку в знак приветствия, и тот пожал ее со всей сердечностью. Затевать знакомство посреди дороги было делом не совсем обычным, однако путь предстояло расчистить, а убрать тяжелый ствол одному человеку не под силу.
— Хорошо, что вы остановились. — Джентльмен, похоже, был сравнительно молод хотя, что разглядишь под тяжелой зимней одеждой? На нем были бобровая шапка и кашемировый шарф. Полы теплого черного пальто развевались на ветру. — Я Киркмен. — Он пронзительно свистнул, и его жеребец, настоящий зверюга, всхрапнул в ответ и встал, успокаиваясь. — Покидаете Лейтон-Хаус? — Киркмен дружелюбно улыбнулся. — А я как раз держу туда путь.
Не иначе черт сегодня справляет именины, подумал Мэтью. В чем еще могла быть причина подобного совпадения?
— Да, мы уехали утром, хотя далеко не продвинулись.
— Погода не благоприятствует. — Киркмен подошел к упавшему дереву, и Мэтью пришлось пойти за ним. Джордж выскочил вперед, спеша взять на себя основную часть работы, но для Мэтью его услужливость только напомнила о собственной неполноценности. Ему хотелось всматриваться в горизонт, восхищаться заснеженными деревьями и ледяной глазурью, составляющими безмятежность зимнего утра. Но он заставлял себя наблюдать за трудами этих двоих, от злости сжав пальцы правой руки в кулак — какая досада, что он не может сделать больше!
