— Но разве это не победа тех глупых дрянных девчонок, если из-за них вы до сих пор боитесь приезжать в Лондон? — Возможно, он играет с огнем, однако было невыносимо думать, что он никогда больше не увидит Теодосию. Ведь его шансы на возвращение в Оксфордшир невелики, и это еще мягко сказано.
— Я не знаю. — Теодосия встала и подошла к нему, в ее лице не осталось и следа печали. — Я об этом не думаю. Пока вы не приехали, я вообще не вспоминала этот Лондон. Теперь моя забота и тревога — здоровье дедушки. Он заботился обо мне почти два десятка лет, а теперь настала моя очередь. Он угасает. Ум его слабеет. Что, если настанет день, когда он меня не узнает? Или не узнает собственный дом? Я не могу потерять его вот так. Знаю, что никто не живет вечно. И люди нередко уходят преждевременно. Этот урок я усвоила, когда мне было пять лет. Но я не могу потерять дедушку. Только не это.
Вот теперь-то ее глаза увлажнились, и слезы потекли по щекам. Теодосия не плакала, рассказывая о собственных страданиях, а вот от тревоги за судьбу лорда Тэлбота… Мэтью легко обнял ее и привлек к себе, и Теодосия смогла выплакать все беды, что составляли ее жизнь до сегодняшнего дня, все несправедливости и тревоги, над которыми она была не властна, а также небезосновательные страхи о том, что ждет ее в будущем. Длинный получился бы список, если собрать все вместе. Смерть родителей. Мучительные эпизоды жизни в пансионе. А теперь еще и здоровье дедушки. Он обнял ее покрепче. Она казалась слишком хрупкой, чтобы столько вынести! Его сердце болело при мысли о ее печальных обстоятельствах, но помочь ей он был просто не в силах.
Ему снова захотелось ее поцеловать. Чтобы утешить и успокоить, позволить забыть, хотя бы на миг, но не настолько он был себялюбив. Больше всего Теодосия нуждалась в друге, и Мэтью мог им стать. В этот вечер они не просто открыли друг другу свои тайны. Между ними установилась драгоценная связь, которую он всегда будет лелеять в памяти, как бы ни сложилась в дальнейшем жизнь.
Карета тронулась, но Мэтью даже не оглянулся. Решив покинуть Лейтон-Хаус с первыми лучами солнца, он не стал спускаться к завтраку, а поел в своей комнате. Им овладело странное чувство, которому он не находил объяснения. Оно точило его, пытаясь найти выход вовне. Вот Уиттингем и решил, что лучше всего будет вернуться в Лондон, не вполне понимая природу своего беспокойства. Что это было — сожаление или, может быть, предостережение? Карета катила по гравию подъездной аллеи, и стоило ему опустить бархатную шторку, как окружающий мир исчез. Так прогоняют неприятное воспоминание. Сидевший напротив графа Коггз был громогласен и говорлив, как всегда.
— Не надо отчаиваться, милорд. — Коггз развалился в углу кареты, готовясь к дальнему переезду. — Никто не мог предвидеть, каким печальным окажется итог этой авантюры, в которую мы ринулись очертя голову.
Мэтью беспокойно заерзал на подбитом конским волосом сиденье с невозмутимым — или так ему казалось — выражением лица. Неужели Коггз что-то заподозрил? Камердинер был человеком проницательным и охотно озвучивал свое мнение — чаще всего почерпнутое из домашних сплетен. Преданный слуга никогда не действовал во вред хозяину и собирал сведения в надежде ему помочь. Бывало, однако, что он нес сентиментальную чушь, которую Мэтью для себя определял как «затычка в мозгу». В целом, никогда нельзя было угадать, что предложит Коггз в данный конкретный момент. Вот ведь человек-загадка!
— Ты полагаешь? — Ему бы прикусить язык, чтобы избежать дальнейшего словесного извержения, но нет. — А я доволен своим визитом.
— Вот и ладно. А что, нога ваша больше не болит?
— Сейчас нет, зато голова раскалывается, — буркнул Мэтью и дотронулся до кармана пальто, где лежала баночка. «Вот умница!» Имбирная мазь! Каждый раз, пользуясь ее мазью, он будет вспоминать Теодосию. А мазь и вправду принесла облегчение ноющему колену, когда он вчера вечером отходил ко сну. Заодно заставила вспомнить ту сцену в библиотеке. Не умел Мэтью объяснить резоны собственного поведения с той самой минуты, когда увидел Теодосию, и до последней томительной мысли о ней, когда покидал их поместье. Необыкновенная женщина. Загадка, да еще прехорошенькая. Впрочем, какое ему до нее дело. Возникшее вдруг покровительственное настроение и желание внести хоть немного счастья в ее одинокое существование можно было приписать только врожденному стремлению мужчины помогать слабым и несчастным.
— Леди Лейтон — очень необычная женщина.
— Думаешь? — Он надеялся, что Коггз услышит в его голосе неодобрение.
— Благородным дамам обычно нравится вышивать, малевать акварельки да заигрывать с мужчинами.
— Не всем.
— Может быть, однако я не встречал в Лондоне ни одной, чтобы предпочитала гибридные растения да раненых животных вечеринкам и светским сборищам.
— Вероятно, тебе стоит почаще выбираться из Лондона.
Коггз, казалось, удивился:
— Я просто озвучиваю очевидное.
«Боже, помоги мне».
