Ночной сторож полностью

Когда они сели вместе и его дядя коснулся колена Бибуна, это был знак того, что Бибун должен запомнить, что он скажет. Звезды были безлики. Но они приняли человеческий облик и расположились в порядке, который передавал указания для следующей жизни. Там, куда он направлялся, не было времени. Он всегда считал это непостижимым. Однако уже много лет понимал, что время течет одновременно взад и вперед, сверху вниз. Подобно животным, подчиняющимся законам земли, мы думаем, что время – это полученный опыт. Но время – это скорее субстанция, как воздух, только, конечно, не воздух. На самом деле это священная стихия. Однажды к Бибуну прилетел золотой жук, манидунс, – маленький дух, которого он достал, расколов скорлупу. Это случилось, когда он был крошечным мальчиком, стоявшим в прерии на краю косогора. С этого места он увидел бизона, бредущего из-за горизонта на противоположной стороне мира. Их пути пересеклись у него на глазах, и они исчезли на другом конце мира, слившись в одну непрерывную линию бытия. Это и было время. Все произошло одновременно, и маленький золотой дух летал взад и вперед, вверх и вниз по священной стихии.

Лесистая Гора тренировался с Барнсом наедине, тайно, потому что никто не должен был видеть, как он боксирует без фальшивого гипса. Он обещал никому не рассказывать, но чувствовал себя неловко из-за этой хитрости, когда держал на руках Арчилла. Это было сродни лжи ребенку, и потому в какой-то момент он прошептал: «Не волнуйся, гипс ненастоящий». Гринго нужно было пройтись, и он провел его по тропе, а потом привязал на краю двора, накрыл одеялом. Луис зарабатывал хорошие деньги, время от времени отдавая Гринго на конный завод в качестве племенного жеребца. Люди приезжали из Канады, из самой Монтаны, чтобы скрестить своих кобыл с жеребцом такого необычного окраса. Гринго был хорошо знаком с краем угодий Паранто, началом леса и длинными замерзшими травами, которые он любил рвать губами и пережевывать.

В глубине души Поки очень тревожился по поводу предстоящего матча. Все покупали билеты, и все знали о травме Лесистой Горы. Возможно, тот пострадал, счищая грязь с копыта Гринго. Может быть, конь укусил его, или наступил ему на руку, или умудрился жестоко защемить запястье, или, может быть, сбросил его, когда он сел верхом? Лесистая Гора ничего никому не говорил – не потому, что предполагаемую травму было трудно описать, а потому, что хорошо знал: он не умеет лгать и никакие слова ему не помогут. Лицо выдаст его с головой. Поэтому он только кивал в сторону лошади или называл жеребца по имени и качал головой всякий раз, когда кто-нибудь спрашивал. Всегда кто-нибудь спрашивал.

– Как ты повредил руку?

– Гринго, – отвечал он, морщась.

– Ох уж эта чертова лошадь, – возмущался Поки.

– Ты потише, – шикал на него Лесистая Гора. – Нельзя ругаться при младшем брате.

Позже в конюшне Лесистая Гора сделал Гринго массаж и дал немного зерна. Потом он затопил маленькую печурку в углу, где спал. Он сел на низенький табурет и начал строгать кусок дерева, который собирался использовать для заспинной доски. Он купил кедровую доску у друга в Миннесоте. Он также расщепил длинное ясеневое полено и теперь замачивал его, чтобы использовать в качестве изогнутой защиты головы. Может быть, он поместит плоский его кусок в нижней части колыбели. Таким образом, зашнурованный ребенок сможет опираться на него своими маленькими ножками, когда подрастет.

Грейс вошла в сарай и увидела, как Лесистая Гора строгает кедр ручным рубанком.

– Эй, – сказала она, – с твоей рукой теперь все в порядке?

Лесистая Гора посмотрел непонимающе, но затем скривил лицо.

– Ой, – произнес он, опуская рубанок. – Мне не следовало этого делать.

– Похоже, с рукой только что все было хорошо, – с подозрением сказала Грейс. – Она у тебя действительно болит? Я никому не скажу.

– А ты действительно флиртуешь с этим мормоном? Я тоже никому не скажу.

– Нет, – вздохнула Грейс. – Он в прошлом.

– Навсегда?

– Кажется, да. Он становился каким-то… ну, я не знаю.

– Безумноглазым, – предположил Лесистая Гора.

– Может быть.

– Что случилось?

– Я его не соблазняла, ничего такого.

– О, конечно.

– Нет, в самом деле! Мы просто чистили лошадей вместе, и вдруг он говорит, что если возляжет на женщину ламанийцев и отдаст ей свое семя, то будет проклят и предан безжалостному огню, но все равно готов пострадать. Я сказала: «Будь спокоен, нет никаких шансов, что твое семя здесь кому-нибудь понадобится». Но потом мне стало любопытно, и я спрашиваю: «А кто такие ламанийцы?» – «Разве ты не знаешь?» – спрашивает он, и я отвечаю: «Нет». Он говорит, что я женщина ламанийцев, а я отвечаю, что нет, я чиппева. Он говорит, чиппева то же самое, что ламанийцы. Но если я решу стать мормонкой, я буду становиться все белее и белее, пока не стану сиять в темноте.

– Трудно улизнуть от твоего отца, если ты светишься в темноте.

– Откуда ты знаешь, что я это делаю?