Только вот моего, так сказать, терпеливого молчания не оценил он. После пары меня выталкивают на улицу, ну как выталкивают, вежливо окружают, и по взгляду становится ясно, что уж точно не разговаривать о насущном они будут со мной. Позвонить я успеваю, точнее, набираю номер, и телефон выскальзывает из ладони вглубь кармана, когда мне резко заламывают руки. Похоже, я попал. Надеюсь, без переломов, все же концерт через две недели, а со сломанной челюстью или конечностью я буду вряд ли способен что-либо сделать на сцене. Синяки-то грим спрячет.
Держу лицо. Ухмыляюсь, глядя презренно на Тихона, а что, мне, может, умолять его, чтобы отпустили? Не на того нарвались, я и звука не издам. Унижаться и просить пощады — точно не мой удел. Я выдрессирован в этом смысле не без помощи папаши, который был не особо мягок, прибегая к рукоприкладству. С пощечины все началось, а после пошли в ход более болезненные удары. Не по лицу? Ой, ну спасибо, братцы, хотя бы челюсть в порядке будет, остальное приложится.
Удар в бедро самый болезненный, пожалуй, хотя когда бьют в солнышко, приятного мало. Ребра уже ноют неслабо, так же, как и вся спина, но переломов вроде нет, только если ушибы с кровоподтеками. Как-то мягковато, отец меня куда жестче бил.
Во всем этом действе мне доставляет удовольствие недоумение на лице блондина. Он удивлен тем, что я молчу и при каждой возможности с вызовом смотрю ему прямо в глаза. Неужели он решил, что меня так легко сломать? Серьезно? Вот такими неловкими, пусть и болезненными ударами? Да они в пол силы бьют, бугаи эти, им прирученные.
Я уже было усмехаться откровенно начинаю, как мне прилетает нехилый удар в солнышко, до черных пятен перед глазами. Стон я сдерживаю, до крови вгрызшись в губу. Черт…
Из тьмы меня выдергивает пощечина, хлесткая, небрежная. Чувствую острую боль в носу, вот сука, пирсинг вырвал походу. Ненавижу! Еще и ухо противно болит, теранулся об землю, что ли? Все тело ломит, но жить можно, только вот кровь оставляет противный железный привкус во рту. Нагло расплывшись в ухмылке полной яда, утираю кровь, не теряя зрительного контакта. Отряхиваю одежду, которую, скорее всего, придется выкинуть, ибо несколько пряжек сорваны, а в них тут как раз-таки вся фишка. Закуриваю и, видя, что не трогают и не держат, медленно, едва слышно шипя под нос и выдыхая, ухожу. Приходится хромать, так как бедро мне пробили. Надеюсь, к концерту отойду.
Звоню своим друзьям, как бы мы не цапались и сколько бы не обижались, уж сейчас они просто, блять, обязаны меня выручить.
Дома я оказываюсь в ближайшие полчаса. Макс причитает и выспрашивает, кто меня так и за что. Паша сидит и, качая головой, обрабатывает ушибы под моим соколиным взором. Пусть только коснется моего тела лишний ненужный раз! Руки нахуй выкручу из суставов. То, что я не перестал с ними общаться, еще не значит, что я стал более толерантен.
— Где еще болит? — стаскивает с меня, недовольного, майку. Судя по его сосредоточенному лицу, выгляжу я не особо.
— Везде, главное, чтобы переломов не было.
— Макс, принеси обезболивающее, и ты, — обращается уже ко мне, — сегодня не пьешь алкоголя вообще, ясно? Не смешивай препараты с разной дрянью, откачивать тебя, как год назад, я не хочу.
— Ага, папаш.
— И я скажу Коле, что завтра ты на учебу не идешь и на репетицию тоже, поваляйся дома денька два-три.
Зачем спорить с таким утверждением? Да я только за не идти в то пекло, лучше в салоне посижу, я там уже с месяц не работал совсем. Соскучился, и на завтра у меня днем была запись. Уж очень меня упрашивали, как тут откажешь.
