– Да, срать на нас господа хотели, – махнула рукой другая. – Сидят вон из окошка поглядывают, посмеиваются. Нечего и нам тут толочься попусту.
Были и такие, кто домой не пошёл, но разбрёлся по цехам, не желая мокнуть на улице, однако, значительная часть рабочих осталась возле заводоуправления: люди полнились решимостью получить своё, не смотря ни на какие преграды. А дождь падал холодными каплями на потемневший от влаги асфальт, серый мир стал ещё серее, кисейная пелена затянула всё вокруг.
– Может, в цех? – спросил Матвей Тамару.
– Ну уж нет. Коли все разойдёмся, кто останется? Пролетарский долг требует идти до конца.
– Точнее, стоять до конца под дождём, – сострил Матвей.
– Многие не понимают всей серьёзности нашей борьбы, – строго произнесла Тамара, превратившись в один миг из миленькой девушки в ярую революционерку, – но если не будет решимости драться, пусть даже с оружием в руках, ничего не изменится. Кто-то должен принять на себя удар, кто-то должен идти на передовую и переносить все тяготы и невзгоды. Если дождь способен нас сломить, о чём ещё можно вести речь? Я отсюда с места не сдвинусь.
Слова эти Матвей ожидал услышать от Жоры Семёнова или от Баяна, но никак не от хрупкой девушки с детским личиком. И пусть он не хотел участвовать ни в какой борьбе, да и вообще не собирался здесь долго торчать, своего малодушия он невольно устыдился.
Дождь и уход части рабочих могли стать отличным предлогом, чтобы удрать, не чувствуя себя предателем. Постоял со всеми, помелькал перед глазами товарищей – уже хорошо, теперь пора бы и домой. Вот только глубоко в душе Матвей ощущал, что Тамара права: человек должен бороться за счастье, за свободу, за место под небом, должен бороться против рабского положения, в которое его загнали сильные мира сего, против несправедливости, которой он подвергается каждый день. Но было и другое чувство, и чувство это влекло туда, где теплее, спокойнее, суше. Пусть ты – тля, пусть обращаются с тобой, как со скотом, главное – сохранить шкуру целой, не промокнуть и не простудиться, не попасть под дубину полицая и тем более – под пулю. Две силы раздирали Матвея, и только мужество и упёртость хрупкой девушки удерживали его от того, чтобы не поддаться собственной слабости. А ещё он не хотел бросать Тамару под дождём. Она стояла совсем близко и поправляла фиолетовый беретик, из-под которого выбивались несколько светлых, почти прозрачных локонов. Матвей невольно залюбовался ей.
А перед взором толклись грубые, серые спины и затылки в мятых драповых кепках. На борцов за свободу рабочие сейчас походили меньше всего, скорее – на нищих у паперти.
И тут Матвей вспомнил о клочке, сжатом в руке, решил, наконец, глянуть. Развернул. Небрежная надпись карандашом: «За тобой следят. Сегодня арестуют. Домой не иди».
Внутри всё сжалось, Матвей непроизвольно оглянулся. Это розыгрыш? Нет, такими вещами не шутят. Тот, кто велел передать послание (а это мог быть только один человек), несомненно, знал, о чём писал, и без веской причины на такой шаг не пошёл бы.
– Матвей, слышишь? – окликнула Тамара, которая что-то говорила в то время, пока Матвей размышлял о записке.
– А?
– Говорю, есть вести от товарищей из СТК. Скоро добровольческая армия займёт город. А когда на нашу сторону перейдут регулярные войска, режим падёт. Рабочие и крестьяне поднимутся по всей империи против угнетателей. И время это не за горами.
– Да… – рассеянно произнёс Матвей, убирая записку в карман. – Постой. Какая армия? Ты о чём?
– А ты разве не знаешь? – Тамара удивлённо вскинула брови. – Добровольческая армия сейчас занимает руины, не сегодня-завтра наши товарищи прорвут рубеж и войдут в город.
– Слышал что-то такое, да… – Матвей попытался припомнить слухи, ходившие на заводе.
О том, что армия Союза Трудовых Коммун собирается штурмовать «бетонный рубеж» – оборонительную линию южнее города, говорили многие. Говорили, правда, шёпотом, ведь за распространение подобных слухов легко было угодить, куда следует. Некоторые уповали на Союз, как на второе пришествие, но Матвей не разделял их энтузиазма: вряд ли жалкая горстка повстанцев из ничейных земель могла что-то противопоставить императорской армии. Да и относился он к группе горожан, которую пугала угроза военного вторжения, даже если исходила она от тех, кто якобы намеревался освободить народ из рабства.
