Низкое пасмурное небо грозило пролиться дождём на головы бастующим. Иную погоду Матвей видел редко. Поговаривали, что после Большой войны солнце два года не выходило из-за туч, постоянно было холодно, шёл снег. А потом с неба полилась отрава. В детстве прятались, стоило первым каплям упасть на землю: в те времена попавшему под дождь грозили химические ожоги. Сейчас дожди уже не таили столько опасностей, но народ по привычке продолжал их бояться.
Три часа уже ждали рабочие, а никто из руководства так и не вышел. Управляющий и его помощники прятались в уютных кабинетах за толстыми стенами заводоуправления и спинами заводской охраны, которая сгрудилась на крыльце: здоровые мужики в фуражках и тёмно-зелёных шинелях выглядели весьма недружелюбно, а боевые револьверы в кобурах ещё больше нагнетали обстановку. Матвей с завистью посматривал на высокие окна, в которых уютно желтели люстры. Тех, кто находился в здании, вряд ли беспокоило осаждённое положение, а вот рабочим стоило поостеречься: у проходной мелькали синие полицейские шинели, пара кургузых легковушек с блестящими сиренами на крышах загородили ворота, а у автобусной остановки поджидали автозаки. На стоянке возле заводоуправления зловещим наблюдателем притаился угловатый чёрный внедорожник с красными полосками по бокам – автомобиль жандармерии.
Когда рабочие пришли в семь утра, здесь уже дежурила стража правопорядка. Блестящие козырьки, карабины за плечами… Нет, людям не препятствовали заходить на территорию и не разгоняли, но ничего хорошего это не предвещало. Подъехали и репортёры. Двое в шляпах и новеньких плащах толкались среди митингующих, фотографировали, брали интервью.
Матвей нервничал. Пока он – среди толпы, пока является частью этого огромного сборища, опасность не грозила, но, казалось, стоит отделиться, как он останется один на один с синими шинелями. И как бы он ни старался, отвязаться от этих мыслей не получалось. Остальные рабочие были настроены более оптимистично. Люди полнились решимостью добиться своего, подбадривали друг друга, создавая атмосферу всеобщей пролетарской солидарности.
Много молодых лиц мелькало в толпе. Молодёжь была настроена непримиримо, молодёжь желал идти до конца. Новое поколение знало, кто их враг. Этот враг угнетал их отцов, а теперь – их самих, едва вышедших по достижении четырнадцати-пятнадцати лет на заводы и фабрики. Они видели нищету дома, давились презрением начальства на производстве, им не приходилось объяснять, кто виноват в столь бедственном положении – они впитали это с молоком матерей, родивших их в сырых углах тесных пролетарских бараков. И терять им было нечего в отличие от старшего поколения, обременённого семейным долгом.
Как всегда, Матвей держался в стороне от коллектива своего цеха. Изредка посматривал на товарищей, но примкнуть к их компании не торопился. Там то и дело мелькали лица пропойцы Кондрашки и его друга Данилы из ремонтной бригады – не хотелось лишний раз пересекаться. Да и вообще настроение было паршивым: не до разговоров.
Пришли почти все. Вася Прыщ в картузе набекрень держал транспарант, Ефим поёживался от холода в тонком пальтишке, и как всегда, над собравшимися возвышался бригадир Баян. Жора Семёнов агитировал, его бойкий, уверенный голос отчётливо пробивался среди всеобщего гомона.
Рядом кучковались рабочие других цехов: у фонтана обосновались литейщики, неподалёку сварщики развернули над головами плакаты с требованиями. За спиной слышались женские голоса: работницы сборочного цеха и женщины-диспетчера тоже явились поддержать митинг.
Погружённый в себя, Матвей поначалу не обращал на них внимания, но со временем от скуки стал прислушиваться к разговорам. Особенно пылко выступала молодая девушка, она рассуждала о необходимости уравнять мужские и женские зарплаты, а так же высказывала идею, что женщинам должны предоставлять длинный оплачиваемый отпуск после рождения ребёнка. Матвей не знал, кто такую ерунду выдумал: сомнительно было, что хозяева согласятся платить работнику ни за что, ведь даже двухнедельные оплачиваемые отпуска ввели только в столице на госпредприятиях, тем не менее, многие женщины стояли горой за эту идею.
– Лучше б на мировую господа пошли, – рассуждала одна из работниц. – Не дай Бог до смертоубийства дойдёт. Ох, что будет, девоньки. Страшно.
– Да какие они господа? Тьфу! – возразила другая. – Нет никаких господ. Равны все.
– Да как же нет? Кого поставили господами – те и господа.
– Ох дура ты…
– Вам бы домой пойти, – встрял в беседу какой-то рабочий. – А никак палить начнут? Поубивают ведь, изверги. Не бабское это дело.
– А ты вообще замолкни, – накинулись на него сразу несколько женщин. – Тоже нам, начальник нашёлся.
– Работаем мы наравне с мужчинами, – заявила молодая активистка, – значит, и митинговать будем вместе со всеми.
