Закончив трапезничать, бродяга извлёк кисет и положил на расстеленную тряпку. Бережно вынул из него нарезанную газетную бумагу и, насыпав немного махорки, стал мастерить самокрутку. В предвкушении затяжки лицо его расплылось в блаженном довольстве, даже на пленника смотреть перестал.
Павел раздумывал: а как у мужичка с реакцией? Револьвер-то рядом… Расстояние – метра два. Успеет ли? Один шанс на сотню. А бородатый чему-то ухмылялся – радовался, верно, хорошему улову. И такой искренней казалась его улыбка! Сидит и думает, верно, куда будущие деньги потратить.
Вдруг бродяга встрепенулся:
– Слыш, а дай-ка я тебе руки замотаю. А то мало ли... – он достал из рюкзака верёвку, потянулся вперёд к запястьям Павла. Медлить было нельзя.
Удар ноги в грудь откинул бродягу обратно. Ошалелые глаза. Рука метнулась к револьверу – такой прыти Павел не ожидал от бомжеватого дохляка. Грянул выстрел...
***
Отравленный дождь поливал ржавое железо покорёженных составов, гнилые шпалы и ковыль, коим поросло всё вокруг. Несколько часов прошло, а проклятая морось не прекращалась.
Павел сидел на матрасе и разглядывал чёрно-белую мятую фотокарточку с обгрызенным углом. Со снимка на него смотрела молодая женщина, одетая в старомодное платье с высоким воротником. Бородатый лежал возле кострища, раскрыв гнилой рот, выпученные глаза таращились в потолок, а спутанные красные волосы липли к лицу: кровоточила разбитая голова. Камень, принёсший смерть незадачливому работорговцу, откатился в сторону. Павел смыл кровь со своих рук, но на манжете курточки остались засохшие, бордовые пятна – жуткое напоминанием о совершённом смертоубийстве. Омерзение всё никак не отступало. Никогда прежде не было, чтоб вот так вот, голыми руками… чтоб ощущать, как душа выходит из обмякшего тела. Гадко. А в потолке зияло маленькое круглое отверстие – след недавней пули.
У ног – вещмешок бродяги. Карабин стоял у облупленной кирпичной стены. Подобным оружием Павлу прежде не доводилось пользоваться, но разобрался быстро. Магазин – на пять патронов, затвор – древний продольно-скользящий. Патроны напоминали обычный винтовочный 7.62 мм, только крупнее. На донце гильзы Павел нашёл маркировку: 8.89х55. За оружием, как и за своим внешним видом, бродяга почти не следил: затвор двигался с усилием из-за забившегося внутрь песка. Револьвер находился в лучшем состоянии: хоть и старый, и воронение изрядно потёрто, но работал, как часы. Револьвер был двойного действия и имел длинный шестидюймовый ствол. Хранил его бродяга в грубой, кожаной кобуре, крепящейся к поясу.
В вещах убитого помимо еды и кисета с махоркой Павел обнаружил треснутый компас, нагрудный фонарь с петлёй, чтобы вешать на пуговицу, огниво, две обоймы для карабина и пачку револьверных патронов, а ещё зелёную коробочку с циферблатом. Странный прибор, явно самодельный, напоминал счётчик Гейгера. Павел повертел его в руках, хотел выбросить, чтоб не таскать лишнюю тяжесть, а потом всё же решил оставить – мало ли, пригодится. Так же у убитого имелся охотничий нож.
Фотография больше всего озадачила Павла. Бродяга хранил её во внутреннем кармане телогрейки, поближе к сердцу. Какой-то родной человек был запечатлён на ней. Жена? Дочь? Сестра? Ждёт ли его она или давно отдала душу Господу? Павел сам не знал, почему так зацепился за этот снимок. Задумался ли о судьбе убитого или, может, женщина эта воскресила в памяти лицо супруги, оставшейся лежать в кровавой ванне в старом, привычном мире. Снова взгрустнулось.
– Надеюсь тебя, приятель, никто не ждёт, – произнёс Павел, обращаясь к покойнику, затем бережно засунул фотографию тому за пазуху. Поднялся, подошёл к проёму окна, уставился в серую, дождливую пустоту.
С самого утра рабочие собрались у заводоуправления, заняв площадь с фонтаном, дорогу и всю прилегающую территорию до самой проходной. Толпа гудела: люди скандировали лозунги, требования, тут и там слышались гневные выкрики в адрес заводчика господина Сахарова, управляющего Посвистайло, администрации, полиции и даже самого императора. Транспаранты развернулись над головами кроваво-красными полотнами. Сегодня рабочие машиностроительного завод, как по команде, вышли на улицу. Две с лишним тысячи человек жаждали справедливости.
Матвей стоял среди толпы – серой и угрюмой, как весь сегодняшний день. Одну руку засунул в карман пальто, в другой – сжимал длинный, чёрный зонт с треснутой ручкой. Дымили трубы соседних предприятий, наполняя воздух привычным запахом промышленных отходов. Промозглый ветер задувал за воротник, и Матвей втягивал голову в плечи, в мыслях проклиная погоду и бестолковое столпотворение. Ворчал про себя, но не уходил: что-то держало его здесь.
