Два бойца свернули ленту с шипами, путь был свободен.
В Преображенском районе почти не горели фонари. Как только Аркадий проехал мост, фары высветили заросли, тянущиеся вдоль дороги, бетонные ограды, а потом – утлые жилища рабочих. Коричневые стены, мутные, маленькие окошки, теснота, грязь… От здешних видов даже днём становилось невесело.
Колёса застучали о края выбоин в асфальте. Аркадий всматривался во тьму: где-то среди босяцких трущоб, в которых ютилась безликая чернь, звучала ружейная канонада. На западном берегу и раньше постреливали ночами: криминала в бедных районах хватало с лихвой, но сейчас там разворачивалось настоящее сражение.
Проехав по окраине жилых кварталов, Аркадий свернул на промзону.
***
Только на заводе он, наконец, ощутил себя в безопасности. Машиностроительный был оцеплен полицией и взводом жандармов с бронетранспортёром и двумя пулемётными расчётами, к тому же тут имелась собственная вооружённая охрана. После захвата рабочими станкостроительного и кранового заводов, так нелепо провороненных властями, те решили на всех крупных предприятиях ввести дополнительные меры безопасности, так что в стенах машиностроительного беспорядков можно было не опасаться.
И снова триста первый кабинет, снова кипа личных дел на столе, чемодан с переносным магнитофоном, стопка бобин с записями допросов. Снова электрический свет, от которого зудели глаза.
Повесив плащ и шляпу на крючок, Аркадий устроился на стуле, поправил папки, чтобы лежали ровнее, осмотрелся: порядок, можно работать. А в голове плавали мысли. Кто стоит за подпольными партиями, кто их финансирует, поставляет им оружие, говорит, что делать, в кого стрелять? Где их главари? Молот, Шахтёр, Святоша, Механик, Румын… ещё пара десятков кличек и фамилий, под которыми числились особо опасные экстремисты и заговорщики. Никак не получалось их взять. То ли начальство не туда смотрело, то ли следователи работали спустя рукава. А может, в жандармерии крыса завелась? Иначе как Цуркану младший узнал о готовящейся облаве?
Было доподлинно известно, что Механик, Шахтёр и Святоша – в городе. С Молотом дела обстояли сложнее: находился он за «бетонным рубежом», но при этом каким-то образом через сеть своих агентов сообщался с «новсоцом» и другими партиями. Вероятнее всего, через брата. Но брат пропал. Имелись и ещё несколько вариантов, но пока распутать этот клубок не получалось. «Поздно спохватились, – приходил к выводу Аркадий, – слишком поздно! Ведь пока разведка не донесла об армии СТК, на всех порах летящей к границе, никто и пальцем не пошевелил, чтоб всякую шушеру переловить, а как прознали, так давай суетиться. Нет, так дела делаются! Понятно, на отшибе мы, и в столице всем плевать, что тут происходит, но головой-то надо заранее думать!»
Как и каждый в жандармерии, Аркадий был уверен, что за революционным движением стоит иностранная разведка. Много ли сделает сама по себе горстка недовольных рабочих? Создаст ли крупную подпольную сеть, соберёт ли вооружённые бригады, отвратит ли народ от его правителей и тех вековых ценностей, что столетиями культивировались в сознании масс? Нет, тут задействованы силы посерьёзнее. Отечеству снова грозила опасность извне. Мало того, что Скандинавское Королевство откусило Кольский полуостров и Финляндию у ослабленной войной империи, так, ведь и другие теперь позарились. В равной степени можно было и Турцию заподозрить в финансировании революционного подполья, и Пруссию с Францией и даже Имамат, хотя последний предпочитал иную тактику. Впрочем, этими вопросами занималась контрразведка, перед Аркадием же стояла задача взять партийное руководство, и то, что он до сих пор не мог выйти на главарей, являлось крупной проблемой.
Заправив ленту в магнитофон, Аркадий откинулся на спинку стула и стал слушать. Голоса знакомым бубнежом звучали из динамика в тишине пустого кабинета. Голоса должны были дать ответы… или не дать ничего.
Остаток дня Павел провёл в заброшенном здании вокзала, думая, что делать дальше. Дождь шёл до самого вечера, и только когда стемнело, шелест капель за окном стих. Павел снял с убитого плащ-палатку. Воняла она жутко, но зато теперь имелась неплохая защита от непогоды и сырости, да и нос вскоре привык и почти перестал ощущать неприятный запах. Мёртвое тело выволок на улицу: не хотелось коротать время в одном помещении с трупом.
Наломал веток, подождал, пока те подсохнут, и с горем пополам развёл костёр. Робкое, нервное пламя сильно чадило и постоянно норовило потухнуть, но даже его оказалось достаточно, чтобы согреть озябшие пальцы. Так Павел и сидел до самой ночи на плесневом матрасе, наблюдая, как мечется огонь по сырому хворосту.
