Мысли сводили с ума. Происходящее до сих пор казалось сном – затяжным, нелепым, но до ужаса живым. Реальность сделала неожиданный кульбит, низверглась с высоты железного благоразумия и разбилась вдребезги об асфальт нерушимых фактов, разбрызгав по нему все представления о нормальности. Вырванный из собственного мира, Павел потерял связь с привычной чередой вещей, и мозг был не в состоянии зацепиться хоть за что-то, чтобы найти цель своему новому бытию, в которое его кинула некая загадочная сила.
Хотелось курить, но сигарет не было. От нечего делать попробовал смастерить самокрутку – та развалилась сразу же, как только стал поджигать. Лишь после нескольких неудачных попыток получилось закурить, не просыпав весь табак, который, к слову, оказался довольно крепок.
Стемнело. Костерок потрескивал и дымил, подкармливаемый едва просохшими ветками. Время тянулось муторно, вяло, будто стояло на месте. Скоро живот начало нещадно крутить и резать. «Точно, мясо испорчено!» – досадовал Павел, выходя на улицу под дождь, дабы опорожнить кишечник. К сожалению, кроме питательных брикетов, банки тушёнки и куска мяса, посыпанного неизвестными специями, есть было нечего, так что пришлось преодолеть желание выкинуть в окно испорченную пищу.
Посидев ещё немного при свете, Павел затушил костёр, лёг поудобнее и, завернувшись в старый брезент плащ-палатки, попытался заснуть. Долго не получалось. Давно отвык от походной жизни, давно не спал в окопах и в полуразрушенных зданиях. В молодости всё это было, но сейчас, когда перевалило за сорок, организм требовал комфорта и тепла, а жуткое осознание того, что вокруг – чужой и неведомый мир, лишь добавляло напряжения, не давая разуму успокоиться.
Сон всё же закрыл веки своей липкой рукой (слишком уж сильно Павел вымотался за последние сутки), но оказался он болезненным и тяжёлым. Какие-то голоса, шорохи, скрипы – всё это вплеталось в тягостное забытье, и было не ясно, что являлось реальным, а что – плодом измученного сознания.
Среди ночи Павел проснулся от стойкого ощущения, будто на улице за стеной кто-то стоит. Сел на матрас, взял карабин и долго прислушивался к внешним звукам. Покойник лежал снаружи. Павел не знал, какая чертовщина может здесь твориться, да и несколько суеверен был. Людей-то он не боялся: с ними почти всегда можно договориться по-хорошему или по-плохому. А вот с потусторонними силами сталкиваться не хотелось, и когда он думал о мертвеце за стеной, бросало в дрожь. С такими мыслями уснуть казалось нереальным. Собрав волю в кулак, включил, наконец-таки, фонарь и вышел на улицу, держа карабин наготове. Тело по-прежнему лежало у дальних кустов в том же положении, в котором Павел его бросил. Вздохнул с облегчением: «точно, фильмов пересмотрел». Самому перед собой стало стыдно из-за столь нелепых страхов. Зато, окинув со стороны входной проём, Павел подумал, что неплохо было бы его загородить. Нарезал толстых веток, притащил трухлявые остатки мебели, забаррикадировался изнутри. Заявятся гости – услышит.
Сделав дело, вернулся на насиженный матрас, достал нательный крестик, прочитал «Отче наш» по памяти. И снова странная мысль закралась: а может, это ад? Что если расплачивается он за грех жены, сведшей счёты с жизнью? Конечно, не так себе всё представлял... Помотал головой: какая-то чушь лезет. Потом задумался над неожиданным вопросом: в этом мире тот же Бог, что и там, или, может, совсем другой, и он молится не тому, кому надо? Даже сам себе усмехнулся: «эк тебя, болезного, попёрло на философствования».
И всё же после молитвы стало спокойнее. Положив карабин рядом, Павел укутался в плащ и снова постарался заснуть. Где-то на границе между сном и явью увидел лицо жены. Мёртвое, пустое. Прежде такое родное, а теперь – бледная маска, обрамлённая спутанными, сухими, как солома, волосами. А потом другое лицо всплыло пред взором – тяжёлое, грозное, с золотистым нимбом.
Сквозь сон донеслись шаги, голоса. Стало теплее. Треск костра, свет сквозь закрытые веки… «Хороший сон, – подумал. – Хоть в нём согреешься».
И тут Павел осознал, что уже некоторое время не спит, а просто лежит, зажмурившись. Рядом действительно горел огонь. В ужасе открыл глаза и потянул руку за карабином. Но карабина не оказалось, а увиденное заставило от изумления разинуть рот.
Два человека в грязных, некогда белых балахонах сидели у костра, наблюдая за Павлом. Но что это были за люди! От одного их вида бросало в дрожь, их словно слепил неумелый скульптор на скорую руку. У первого, взъерошенного паренька, левый глаз забрался выше правого, неестественно длинный нос торчал здоровым клином, а рот сполз куда-то в бок. Голова его была непропорционально большой, а руки – такими худющими, словно и не руки это вовсе, а ветки кустарника. У второго, приземистого бородача с огромным горбом, лоб сильно выдавался над страшно выпученными глазами, а нос расплывался мясистой лепёшкой. Таких уродов Павел в жизни не видел.
