– Никто не безгрешен, – проговорил Вацуев, не отрывая взгляда от сапога и как бы размышляя сам с собой. – Взятки? А кто их не брал? Воровать? Все воруем. Так устроено, иначе нельзя. Наверху воруют, внизу воруют. Если не воруешь – так не свой, значит. Выпнут к чёртовой матери. Все об этом знают, но принято молчать. Заведено так. Никто не любит чистоплюев. Зачем казнить себя? Мы все по уши в говне, все замараны. Успокойтесь. Рабочие далеко: тут они вас точно не достанут, – а потом, помолчав, добавил. – Совесть заиграла, что ли?
– Отойдёмте, капитан, – сказал Аркадий. – На два слова.
Отошли к бараку, где Посвистайло не мог их слышать. Рядом чернел подъезд дверным проёмом, оттуда несло сыростью и гнилью.
– Он не в своём уме, – объяснил Аркадий. – Свихнулся. Из-за нервов, похоже. Что делать будем?
Вацуев пожал плечами:
– Есть предложение?
– Как минимум, следить в оба, а то мало ли… Может, связать придётся. Надеюсь, до этого не дойдёт.
– А может, и пристрелить, – задумчиво молвил Вацуев. – Сами же говорите, не выберемся. Зачем эту тушу с собой таскать? Не нравится мне он. Никогда такие не нравились. Мы с вами – люди военные, люди чести, а эти – пройдохи и проныры. Везде пролезут. Дворянин он, видите ли! Своим трудом всего добился! Конечно, конечно! Уж мне-то сказки будет рассказывать. Ага. Противно, что таких защищать приходится. И Сахаров, заводчик, родственничек его, не лучше – тот ещё жулик. Я присягу императору давал, а не этим… – капитан устремил злобный взгляд на Посвистайло, а потом сплюнул и отвернулся, плотно сжав губы.
В мыслях Аркадий был отчасти согласен со словами полицейского, но в душе он ощущал противление. Действительно, Посвистайло тут лишний. Проку от него – ни на грош, одни проблемы. Вот только мешала приверженность закону, намертво вбитому в жандармскую голову. Нельзя. А почему нельзя – сам себе ответить не мог.
– Давайте обождём, капитан. Не надо радикальных мер, – покачал головой Аркадий.
Вацуев прошёл в подъезд, огляделся, многозначительно хмыкнул:
– Гниль кругом. Сколько лет уже тут всё заброшено? Сорок? Со времён войны? А такое чувство, будто все сто.
– Послушайте, капитан, – окликнул его Аркадий, – а вы когда-нибудь задумывались о вечной жизни? Вдруг и правда за наши прегрешения воздастся на том свете? Как считаете?
– Пока туда не собираюсь. Глядишь, будет время прощение вымолить, – усмехнулся Вацуев. – А вы?
– У жандармов нет души, как известно. Не слышали разве?
– Да, да, конечно, да и у нас, полицаев – тоже, – тут Вацуев посерьёзнел. – А если и правда?
– Что, правда?
– Если, и правда, души нет?
– И что? – Аркадий косо посмотрел на капитана.
– Ну как, и тогда мы все просто умрём, а там ничего не будет. Представляете?
– А вам оно надо? – Аркадий тоже уставился в гнилую бездну дверного проёма. – Пустое это. Когда помрём, тогда увидим. А коли ничего нет, так ничего и не увидим. Что переживать понапрасну?
– Всё верно, всё так, – закивал Вацуев. – Да уж, взбредёт же в голову. Так и свихнуться недолго.
Увлёкшись разговором, Аркадий и капитан совсем забыли об управляющем. И вдруг протяжный душераздирающий крик огласил двор. Обернулись. Посвистайло лежал лицом в костре, дрыгал своими короткими конечностями и, не прекращая, голосил. Его словно кто-то держал, не давая выбраться из огня. Аркадий тут же бросился на помощь, за ним – капитан. С трудом оттащили огромную тушу управляющего – тот пудов восемь весил, а то и все десять. Лицо Посвистайло оплавилось, сделалось красным, как революционный флаг, кожа слезала с костей, глаза вытекли. Из раскрытых обугленных губ рвались нечленораздельные вопли. Управляющий завывал от боли. То за лицо хватался, то впивался пальцами в землю.
Не было мочи это терпеть. Аркадий вытащил револьвер. Три выстрела громыхнули над заброшенными кварталами – всё стихло.
После разговора с академиком Павел чувствовал себя полностью потерянным, как и в тот злополучный день, когда только попал сюда. С тех пор он жил надеждой вернуться домой, а теперь и надежду отняли – ничего не осталось. Павел смотрел на мир вокруг: неказистые бараки, бедные магазинчики, люди в поношенных пальто, старомодных шляпах и замызганных кепках-восьмиклинках, машины, как из музея – всё это выглядело до безобразия чужим. Даже горожане таращились на него с подозрением, словно чувствовали, что он не из их числа, что его присутствие здесь попирает сами основы мироздания. А может, ему просто так казалось.
