На улице захолодало, ветер пробирался под одежду. Пепельные тучи железными бурунами ползли по небу. За те дни, что Павел находился в этой пространственной вариации, он лишь однажды видел солнце, да и то мельком, сквозь драные бреши облаков. Это тоже удручало. Предстояло навсегда остаться в мире, где нет солнца, в мире, где лица пронизаны тяжестью жизненных невзгод, где рты сомкнуты в суровой складке беспросветного быта, где дети давятся голодом, выпрашивая монетку у прохожих. Павел никогда не считал, что хорошо живёт, часто был недоволен своей судьбой и выпавшими на его долю испытаниями, порой чувствовал собственную ненужность, особенно в первые годы после возвращения из горячей точки, когда он познал, насколько плевать окружающим на принесённую им жертву. Но былые тяготы казались ничем по сравнению с тем существованием, что предстояло влачить в грязном, обрюзгшем городке, полном нищеты и жестокости.
– Дядя, дядя, – раздался за спиной тонкий голосок. – Дай копеечку. Кушать хотца. Матушка при смерти, тятю забрали. Дядя, подай, пожааалста!
Павел оглянулся: два чумазых мальчишки в обносках – совсем малышня ещё. У одного гноились глаза.
– Нет, ребят, у самого – ни гроша, – Павел развёл руками, но малолетних попрошаек это не остановило, продолжали клянчить. Павел вздохнул и пошёл дальше. А пацанята бежали за ним некоторое время, а потом пристали к следующему прохожему.
– А ну пшли вон, жульё мелкое, – грубо крикнул тот.
Скоро Павел забыл о сорванцах, его мысли поглотило собственное горе. Болела голова и подташнивало, а в ушах невнятным шёпотом звучали голоса. Слуховые галлюцинации ещё больше портили настроение.
В грязном переулке среди тесных каменных домишек пряталась церковь. Завидев купол над крышами, Павел поспешил к нему. В храмах ему всегда становилось спокойнее, вот и сейчас он надеялся утихомирить разлад в душе, приобщившись к божественному.
Фонарей на улице не было, и Павел, не видя ничего пред собой, шлёпал прямо по лужам, пока не добрался до паперти. Перекрестился, вошёл. В нос ударил запах ладана и свечного парафина, в притворе женщина продавала церковный товар – всё так знакомо и привычно, прям как там.
Народу было под завязку. Богомольцы теснились в зале шумным скопищем, они благоговейно взирали на иерея, что стоял за аналоем спиной к прихожанам одетый в тяжёлую бордовую фелонь с золотым орнаментом. Его голос монотонным распевом возносился к мрачным потолочным сводам, едва освещённым свечами бронзового паникадила.
Павел хотел спросить. Он хотел получить ответы, и не от кого-нибудь – от самого Бога. Как Тот допустил это безумие? Как не уследил за Своим миром, в котором теперь творится чёрт знает что? И какую цель, какое предназначение уготовил Всевышний ему, Павлу, застрявшему тут навсегда? Он обводил взглядом иконы и спрашивал, но деревянные лица опустошённо молчали. У них не было ответа. Казалось, ни у кого в этой Вселенной не было ответа.
Иконы здесь выглядели по-другому. Совсем иная рисовка, иные формы, иные краски. Хотя сюжеты очень походили на те, которые Павел видел в своём храме, куда частенько наведывался. Вот – богородица с младенцем, вот – Спаситель на кресте, вот – апостолы. А вот апостол Павел – грозный мужик с бородой и книгой – косился на тёзку с недовольным прищуром, словно говоря: «Чего непонятного-то? На всё воля Божья. Что ты со своими вопросами дурацкими суёшься?». А может, святой просто не рад был тому, что творилось вокруг, за стенами храма? От здешней жизни даже святые носы воротили.
Но Павел всё равно спрашивал, и беспокойство усилилось. Никак не удавалось утихомирить душевный раздрай.
Иерей взошёл на амвон, повернулся к прихожанам. Был он уже не молод, но весьма статен, лицо его с короткой бородкой светилось добротой и смирением.
– Братья и сестры, – воззвал он зычным голосом, – в это смутное и тяжёлое время все мы должны сплотиться пред лицом Господа и укрепиться в вере нашей, которую хотят попрать нечестивцы, пришедшие в город наш и в дома наши с оружием в руках…
Павел усмехнулся. Речь шла о нём и его новых товарищах. Именно он был тем нечестивцем, что угрожал вере этих несчастных, которые сбились покорным стадом, найдя здесь убежище от нескончаемых горестей и бед.
И тут холодная волна ужаса накрыла Павла с головой. Он не мог поверить своим глазам. Священник продолжал говорить, но изо рта его вместо слова рвалась наружу чернота. Вязкая, плотная она струилась из очей его и из ноздрей. «Что за хрень!» – Павел перекрестился. А иерей продолжал проповедь, а чернота расплывалась по храму, устремлялась ввысь, нависая грозовой тучей над прихожанами. Павел в ужасе смотрел на богомольцев: глаза их были словно адская бездна; глазницы икон тоже почернели, побледнели рисованные лики. Они шептали древние заклинания, от которых бросало то в жар, то в холод, и шёпот этот заглушил прочие звуки, шёпот громом стоял в ушах.
